часов, и их собственные скудные пайки не шли ни в какое сравнение с этим запахом. Двое стражников с ружьями подошли поближе, жадно поводя носами.

— Готово, — едва слышно шепнул я.

Я налил первую кружку и протянул её Семёну Ивановичу. Тот обхватил её здоровой рукой, сделал судорожный глоток и замер. Я видел, как смертельная серость отступает с его скул. Следующая кружка ушла обмороженному парню, в которого мы вливали жидкость почти силой. Потом Гавриле Семёновичу, Гришке и остальным казакам.

Нас было немного, и когда все согрелись, в котелке оставалась почти половина густого варева. Я специально рассчитал так.

Один из наёмников-охранников не выдержал. Он подошёл, грубо ткнул меня древком копья в тулуп, жестом указывая на котелок. Я поднял руки, послушно отступая. Нанаец зачерпнул варево своей деревянной плошкой. Выпил. Довольно причмокнул. Что-то радостно крикнул своим. К нам подошли ещё несколько китайцев и пара эвенков из банды, отталкивая друг друга, чтобы зачерпнуть горячего жирного затурана.

Я сидел, привалившись к заиндевелому бревну. Внутри, по венам, тёк жидкий огонь. Смертельная усталость и ледяной холод исчезли без следа. Гришка рядом со мной так сильно сжал кулаки, что хрустнули суставы. Мышечная сила возвращалась, приумноженная в несколько раз.

А вот стражники…

Шаманская трава Хэнгэки и моя воля сделали своё дело. Разгоряченные казаки переварили зелье как целебный настой, а наёмники иначе. Первый охранник, выпивший гущи, вдруг тяжело осел на снег, клюнув носом. Его копьё с глухим стуком упало. За ним начал дико зевать и моргать второй охранник. Китайцы у соседнего костра, угостившиеся остатками, один за другим валились на бок, погружаясь в тяжёлый, неестественно глубокий и глухой сон.

Худой британец, сидевший поодаль, наконец заметил неладное. Он вскочил, выронив трубку, и схватился за винтовку.

— What the devil… Wake up! Вставайте, идиоты!

Но было поздно.

Гаврила Семёнович, в чьих жилах сейчас бурлила энергия затурана, двигался с нечеловеческой для его возраста скоростью. Он метнулся вперёд, подхватил падающее ружьё уснувшего охранника и с разворота ударил прикладом подоспевшего китайского наёмника. Гришка, рыкнув, как проснувшийся медведь, бросился на второго, сшиб его в сугроб.

Я вскочил. Амулет на груди обжигал кожу.

И в эту самую секунду из непроглядной темноты тайги, прорезая вой затихающего бурана, донёсся рёв.

Это не был просто рёв зверя. Это был звук, от которого содрогнулись могучие лиственницы и сжалось сердце. Амба. Дух тайги, с которым мы разминулись у пещеры.

Оставшиеся на ногах наёмники, услышав этот потусторонний рык, в панике побросали оружие. Для местных бродяг рёв Амбы был гласом самих духов, разгневанных предательством. Они бросились врассыпную, утопая в снегу, мгновенно позабыв и о золоте, и об англичанах, оставив нанимателей на произвол судьбы.

Рыжий британец вскинул свой дорогой штуцер, целясь в спину Гавриле Семёновичу.

Я прыгнул. Моё тело, подогретое чаем, послушалось. Я сбил громадного англичанина с ног за долю секунды до выстрела. Вспышка ослепила меня, а пуля ушла в тёмное небо, сбив еловую ветку. Мы сцепились в снегу. Рыжий был невероятно силен, от него разило виски, но сейчас в нём бился обычный гнев, а во мне — первобытная ярость. Я перехватил его руку, тянущуюся к засапожному ножу, выкрутил здоровенное запястье и коротко, со всей силы ударил его в переносицу.

Раздался хруст, и британец обмяк.

— По коням! Раненых в седла! — Заорал Гаврила Семёнович, укладывая последнего нападающего.

В лагере царил кромешный хаос. Стон побитого британца, храп мечущихся лошадей и страшное эхо тигриного рёва, медленно растворяющееся в холодной ночи. Гришка уже подвёл Буряточку. Лошади, как ни странно, слушались нас идеально, будто тоже чувствовали ту таёжную силу, что была разлита в воздухе.

Мы вскинули иркутских на крупы лошадей. Я подхватил брошенный рыжим новенький английский штуцер, военный трофей как-никак, и вскочил в седло.

— Живо! Уходим, пока они не очухались ото сна!

Мы вырвались из проклятой лощины диким галопом, прорубая себе путь сквозь поредевшие заносы. Буран, казалось, угомонился, расступаясь перед нами, словно кто-то невидимый — может, сам таёжный дух, а может, голубоглазая анкальын на другом конце тайги раздвигала для нас тучи.

Мы скакали до тех пор, пока кони не начали ронять с удил мыльную пену, но не останавливались. Удивительным образом никто из нас больше не чувствовал убивающего холода. Отвар согревал изнутри, не давая морозу ни единого шанса зацепиться за душу.

Когда впереди замелькали тусклые огни нашего частокола, небо на востоке уже начало наливаться холодным серым светом.

У самых ворот нас встретил Травин. Заиндевевший, не спавший, судя по впалым щекам, ни минуты. Рядом с ним переминался Терентьев, сжимая в руках заряженное ружье.

— Живые… Господи всемогущий, живые! — Выдохнул сотник, когда мы влетели в лагерь.

Мы спешились. Семён Иванович тотчас же захлопотал вокруг обмороженного парня, хрипло требуя чистого снега, бинтов и спирта. Гаврила Семёнович подошёл к сотнику и устало, но чётко отдал честь.

— Вышли, Михаил Глебович. Наткнулись на свору наёмников, во главе с двумя британскими шакалами. Знатно мы их там проредили. Половина дрыхнет непробудным сном, половина по тайге от страха бегает.

Я молча передал поводья Буряточки подоспевшему Игнату Васильевичу. Руки у меня тряслись, откат после дикого напряжения и кулинарной магии давал о себе знать, навалившись свинцовой тяжестью.

Я повернулся и медленно побрел к своей землянке. Откинув тяжелый полог, шагнул в спасительный полумрак.

В очаге мирно тлели угли. На раскинутых шкурах, свернувшись калачиком и крепко обняв подросшего полосатого тигрёнка, спала Умка. Её смуглое лицо было пугающе бледным, под глазами залегли резкие, темные тени. Она выглядела так изможденно, будто это она, а не мы, скакала всю ночь через ледяной ад. Я точно знал, чего стоило её эгге отогнать от нас смертельный буран и воззвать к тени великого Амбы.

Я опустился на колени рядом с ней, стараясь не скрипеть половицами. Но тигрёнок поднял лобастую голову, тихонько мяукнул, и девушка разомкнула тяжёлые веки.

Она посмотрела на меня своими невероятно синими глазами, слабо, но счастливо улыбнулась и потянулась рукой к моей щеке.

— Вернулся, железный человек, — еле слышно прошептала она.

— Вернулся. Куда ж я от тебя денусь, — ласково сказал я, сжимая ее прохладную ладонь.

На следующий день я решил проверить нашего пленного британца. Его стерегли строго. Травин понимал, что оставлять офицера вражеской короны без надзора нельзя. Дверь сарая всегда была заперта на тяжёлый засов, а у входа постоянно мёрз дневальный с ружьём.

В этот раз там стоял молодой иркутский казачок, притопывая валенками от холода.

Я подошёл к решетчатому волоковому оконцу сарая и заглянул внутрь.