Британец сидел на охапке соломы, закутанный в рваный тулуп, накинутый поверх его испорченного щегольского мундира. Он похудел, щеки ввалились, но взгляд его льдисто-серых глаз оставался цепким и злым.

Увидев меня, он не отвел взгляда. Только губы скривились в подобии усмешки. Его закоченевшие руки были сложены на коленях, но мне на мгновение показалось, что длинные пальцы безостановочно что-то перебирают в рукаве. Что-то мелкое.

— Замёрз, Ваше Благородие? — спросил я по-русски, зная, что он хоть немного, да понимает.

Он промолчал, демонстративно отвернувшись к бревенчатой стене. Я пожал плечами и вернулся в кузницу. На душе почему-то скребнуло предчувствие беды, но переливающийся в тигле свинец быстро отвлек меня от мрачных мыслей.

Вечерняя заря догорела багровой полосой, уступив место густой, чернильной ночи. Буран, бушевавший несколько дней, унялся, но мороз ударил с такой силой, что, казалось, даже звёзды на небе заледенели и перестали мерцать.

Мы с Умкой ужинали в своей землянке. Подросший тигрёнок, которого девушка нарекла «Барсом» (впрочем, выговаривала она это забавно рыча) грыз мозговую кость у очага. В землянке было жарко, пахло травами и хвоей.

С лагерного двора не доносилось ни звука, кроме скрипа шагов дневальных на вышках. Все спали, измученные тяжелой дневной работой. Я тоже уже начал задрёмывать, прижимая к себе Умку, когда Барс вдруг перестал грызть кость.

Тигрёнок поднял лобастую голову, прижал уши к затылку и издал низкий, утробный рык. Он не смотрел на дверь, он смотрел куда-то сквозь бревенчатую стену.

Умка мгновенно открыла глаза. Сон сошел с неё так быстро, будто она и не спала. Девушка резко втянула носом воздух.

— Железный человек… — прошептала она, и в её голосе скользнул первобытный ужас.

Я вскочил, в одно движение натягивая поршни и набрасывая тулуп прямо на нательную рубаху. Рванул тяжелую дверь землянки на себя.

В лицо ударил не только обжигающий ледяной воздух. Вместе с ним в землянку ворвался едкий, удушливый запах горящей соломы и смолы.

Небо над северной частью лагеря пылало жёлто-багровым заревом.

— Пожар! Горим! Православные, горим! — мой голос сорвался на крик, разрывая ночную тишину.

Надвратный колокол, кусок подвешенного рельса, забился в истерике. Это караульный на вышке наконец заметил огонь. Из землянок и изб начали десятками выскакивать казаки, полуодетые, спросонья не понимающие, что происходит, хватаясь кто за ружья, кто за вёдра.

Я бросился к эпицентру зарева и похолодел.

Горели наши конюшни.

Большой деревянный сруб, под крышу набитый высушенным сеном и утеплителем из сухого мха, вспыхнул, как порох. Огонь уже облизывал стропила новой крыши, которую мы с Игнатом Васильевичем с таким тщанием выкладывали тесом всего неделю назад. Густой черный дым валил из щелей.

Внутри конюшни стоял невообразимый, леденящий душу гвалт. Лошади орали. Не ржали, не храпели, а именно кричали от смертельного ужаса, чуя огонь. Их копыта отчаянно били по деревянным перегородкам стойл.

У входа в подвал, где содержался пленный, валялся на снегу тот самый молодой иркутский казачок. Под его головой расплывалось темное пятно крови, а тяжелый навесной замок на двери сарая был сбит.

— Выпустил! Британскую гниду упустили! — завопил подоспевший Гаврила Семёнович, с ужасом глядя то на лежащего караульного, то на полыхающие конюшни.

Всё стало предельно ясно. Англичанин как-то сумел вскрыть замок. Возможно, выковал отмычку из украденного гвоздя или подпилил кольца. Он выбрался, ударил часового его же прикладом. Ему нужна была лошадь, чтобы уйти. Но пробраться в конюшни незамеченным через внутренний двор было невозможно. Тогда он поджёг запасы сена с задней стороны, со стороны леса, чтобы создать панику. Под прикрытием хаоса он срезал поводья стоявшей на внешней привязи дежурной лошади, перекинул через её круп седло и ушёл в спасительную тьму.

Но сейчас дела до беглеца не было никому.

— Лошадей! Спасайте лошадей! — не своим голосом закричал выскочивший в одних подштанниках и тулупе Травин.

Но подойти к полыхающему строению было почти невозможно. Жар стоял такой, что плавился снег под ногами в пяти шагах от стен. Казаки зачерпывали вёдрами снег и воду из колодца, швыряли в пламя, но это было как плевать в пасть дракону. Сухой ствол лиственницы горел страшно.

У входа метался Игнат Васильевич. Старик плакал в голос, пытаясь распахнуть широкие въездные ворота, но те заклинило разбухшим от жара деревом.

— Митя! Там жеребчики наши! Соколы! Буряточка! — кричал он мне, размазывая по покрытому сажей лицу слёзы.

Я не раздумывал. Выхватил шашку, подбежал к воротам и со всего маху рубанул по дубовому засову. Один раз, второй. Дерево треснуло. Гаврила Семёнович навалился плечом, и ворота со стоном распахнулись внутрь.

Оттуда вырвался клуб такого плотного дыма, что мы рухнули на колени, задыхаясь и кашляя до тошноты.

— Кони в дыму не пойдут! Они цепенеют! Забиваются в угол и ждут смерти! — Рыкнул подоспевший Терентьев.

Я знал это. Схватил ведро с ещё не вылитой колодезной водой, окатил из него тулуп и сорвал с шеи свой широкий шерстяной шарф, щедро вымочив и его. Замотал лицо по самые глаза.

— Гришка, держи ворота! Игнат Васильевич, принимайте на выходе!

Я нырнул в ад.

Внутри было жарко, как в кузнечном горне Прохора. Глаза мгновенно заслезились, лёгкие жгло даже через мокрый шарф. Пламя ползло по потолочным балкам, сбрасывая вниз снопы искр.

В стойлах творилось безумие. Лошади бились, пытаясь вырваться, но толстые верёвочные чомбуры держали их намертво. Я подскочил к первому стойлу, полоснул шашкой по привязи и с силой ударил коня по крупу обратной стороной лезвия. Ослепший от ужаса мерин выскочил в проход и понесся на спасительный свет открытых ворот.

Второе стойло, третье. Рубить, бить, гнать к выходу. Казаки снаружи ловили обезумевших животных.

А затем я увидел её. Буряточка билась в дальнем углу. Её шерсть на крупе уже начала тлеть от падающих сверху искр. Она храпела, дико выкатив белки глаз, и явно не собиралась никуда идти, парализованная инстинктивным страхом огня.

Я бросился к ней. Жар обжигал открытые участки кожи, оставляя волдыри.

— Тише, девочка, тише, моя хорошая! — закричал я, перекрикивая гул пламени.

Я вцепился в недоуздок, срезал привязь. Буряточка рванулась назад, вжимаясь крупом в горящую доску. Она не пойдёт.

Я сорвал с себя мокрый тулуп — остался в одной рубахе, не чувствуя холода от слова совсем, и накинул тяжёлую, пропитанную водой овчину прямо лошади на голову, ослепляя её.

Лишившись зрения, лошадь на секунду замерла. Я рванул чомбур на себя, с силой потянув Буряточку к проходу. Доверяя только моему голосу и тяге, она неуклюже шагнула вперёд. Мы шли сквозь дым. Я вывел её наружу, передал из