— Что делать-то? — прошептал я.

Я смотрел на нанайцев. Они не спешили, ждали. Их старший, тот, что встречал нас в прошлый раз, шагнул вперед, сообщил требовательно:

— Казаки. У нас останетесь.

Я перевел взгляд на Гаврилу Семеновича. Урядник сидел в седле прямой, как свеча.

Нанайцы сомкнули кольцо. Стрелы смотрели нам в грудь, в лица, в лошадей. Кони храпели, водили ушами, но не рвались, чуяли опасность.

Семен Иванович сплюнул в снег, поправил здоровой рукой повязку на раненом.

Ружья и шашки у нас не отняли, но и выбора отказаться от «приглашения» не оставили. Дальше нам пришлось продолжить путь в направлении, указанном нанайцами. И в плотном оцеплении их воинов.

Глава 10

Гаврила Семёнович сидел в седле прямо, как на параде. Только пальцы, сжимавшие поводья, напоминали пальцы мертвеца. Нанайцы ждали. Их луки не дрожали, стрелы смотрели нам прямо в лица.

Я перевёл дух. Воздух обжег легкие.

— Шашки в ножны, орлы. Оружие не подымать. У нас раненые, — хрипло, но так, чтобы слышали все наши, скомандовал урядник.

Гришка глухо выругался сквозь зубы, но руку с эфеса убрал. Иркутские позади нас замерли. При таком раскладе любой резкий жест означал верную смерть. Мы были отличными мишенями на белом снегу, даже если бы попытались бежать.

Старший из нанайцев сделал неуловимый знак рукой. Двое подошли к нам, жестами приказывая спешиться. Спорить было глупо. Мы слезли в глубокий снег. Гаврила Семёнович держался гордо, будто это мы брали их в плен, а не наоборот. Я похлопал Буряточку по шее, безмолвно прося стоять смирно.

Нас повели к огням чужого лагеря. Лошадей тянули следом. Семён Иванович шёл сам, поддерживая обмороженного парня и стиснув зубы от боли в своей покалеченной руке.

Лагерь захватчиков оказался больше, чем мы думали. В лощине между сопками, надёжно укрытые от таёжного ветра, горели три больших костра. Вокруг суетились люди: китайцы в стеганых куртках, несколько оборванных эвенков и нанайцы, явно отбившиеся от своих родов и променявшие традиционный уклад на звонкую монету. Разношерстная банда, объединённая жаждой незаконного северного золота.

У самого большого костра, на брошенных прямо в снег добротных шкурах, сидели двое белых. И это точно были не наши пленники.

Оба с заросшими густыми бородами, в тяжёлых собольих шапках и дорогих полушубках. Рядом с ними лежали длинноствольные штуцера с оптическими прицелами. Это невиданная роскошь для здешних мест. Завидев нас, один из них, широкоплечий рыжий детина с шрамом через всю щёку, лениво поднялся и пнул сапогом полено в костер.

— Well, well. Look what the cat dragged in. Русские солдатики. Заблудились в лесу?

— Протянул он с густым, лающим акцентом, который я уже научился распознавать.

Второй, худой и желчный, с трубкой в зубах, даже не встал. Только хмыкнул, поправляя плед на коленях.

— Британцы. Вот так встреча на Амуре. Наёмники или вольные стервятники, — процедил сквозь зубы Гаврила Семёнович.

Я сразу всё понял. Перемирие с даламой касалось только регулярных богдойских войск. А этот сброд, финансируемый, вероятно, из карманов Ост-Индской компании или жадных до наживы иностранных дельцов, пришёл мыть золото нелегально. Им не было дела ни до Империи Цин, ни до русских.

Один из нанайцев-наёмников подошёл к рыжему британцу и что-то гортанно доложил. Англичанин кивнул, скривив губы в презрительной усмешке.

— Мы никого не звали в гости. Наше золото. Наша земля. А вы — мертвецы, — сказал рыжий по-русски, коверкая слова так сильно, что приходилось вслушиваться.

Он кивнул своим людям. Китайцы с фитильными ружьями грубо затолкали нас к поваленому стволу дерева, вдалеке от спасительного тепла костров. Руки связывать не стали, в такой мороз это и не требовалось. Холод сковывал надёжнее любых верёвок.

— Что делать будем? — Шепнул Гришка, прижимаясь плечом ко мне.

— Ждать. Патроны они на нас тратить не хотят. Думают, к утру сами околеем. А лошадей и снаряжение заберут чистенькими, — так же тихо ответил Гаврила Семёнович.

— До утра мы не доживём, — прохрипел Семён Иванович. Обмороженный иркутский парень рядом с ним уже начинал терять сознание, его голова безвольно свесилась на грудь.

Я огляделся. Моя походная сумка, снятая с седла Буряточки, валялась в нескольких шагах, её небрежно швырнул один из китайцев. Котелки, сухари, заварка, медвежий жир — всё было там. И тут под тулупом, на самом сердце, вдруг потеплело. Амулет Умки. Маленькие косточки в кожаном мешочке словно пульсировали слабым, но настойчивым жаром.

Я неуклюже поднялся на затекших ногах. Один из стражников тут же вскинул ружьё.

— Эй! — крикнул я, обращаясь к рыжему британцу, который уже разливал по кружкам что-то из плоской фляги. — У меня человек умирает. Дай развести маленький огонь и сварить чай. Или вы, просвещённые европейцы, боитесь безоружных и раненых?

Рыжий остановился. Перевёл взгляд на меня, потом на худую фигуру обмороженного парня. Что-то буркнул своему напарнику по-английски.

— Вари свою похлёбку, казак. Перед смертью не надышишься. Одно неверное движение, и мои люди прострелят вам головы, — бросил рыжий.

Мне пнули мою же сумку и позволили собрать немного хвороста неподалёку. Я развёл крохотный, почти бездымный костерок у поваленного ствола. Набил котелок чистым снегом. Руки почти не слушались, пальцы одеревенели, но я заставил себя работать.

В сумке лежал кирпич прессованного китайского чая, кусок старого медвежьего жира, горсть порсы и мука. Я собирался сварить затуран — густой, жирный бурятский чай, способный вернуть жизнь даже замерзшему в лёд человеку. Но мне нужно было не просто тепло. Мне нужно было чудо.

Снег в котелке растаял. Я бросил туда соль, отколол тяжелой рукоятью ножа кусок чёрного чая. Вода забурлила. На дно котелка я кинул кусок топленого медвежьего жира, дал ему разойтись, всыпал муку. Она обжарилась, став золотистой, и по местности поплыл густой запах сытости. Я бросил туда порсу и щепотку сушеной полыни и сонных трав, которые мне дал шаман Хэнгэки.

«Сил моим братьям, тепла в их жилы. Огня в их кровь. А тем, кто пришёл на нашу землю с жадностью… пусть их разум затянет тёмная пелена, — думал я, неистово помешивая варево деревянной ложкой. Я вкладывал в это движение всю злость, всю волю и всё желание жить».

Огонь под котелком вдруг полыхнул изумрудно-зелёным. На короткую долю секунды. Гришка, сидевший рядом, дернулся, широко раскрыв глаза. Иркутские незаметно перекрестились.

Удаган я в этот раз не увидел, но жар, исходящий от амулета Умки, стал почти обжигающим.

Запах все стелился. Это был густой, сладковато-пряный аромат, перекрывающий даже запах дыма. Наёмники-нанайцы начали оборачиваться. Они сидели на морозе уже несколько