кивнул. Алексей Алексеевич сходил за сумкой и отдал целую пачку журналов — «Современник», «Московские ведомости» да еще пару дешевых книжек. «Возьми. Казаку полезно знать, что в мире делается». Гришка удивился подарку, но взял и не бросил в дороге.

— Думаешь, ему интересно будет? — спросил Гришка, перебирая страницы. — Тут про науки, про путешествия. Есть про Петербург, про то, как железную дорогу строят.

— Ему все интересно. Он слепой, Гриш. Ему неоткуда больше узнавать про мир.

Гришка помолчал, потом достал потрепанный номер «Современника» с засаленными страницами и пожелтевшей бумагой.

— Вот этот. Тут рассказ есть. Тургенева. «Два приятеля». Я его уже читал, когда скучно было. Про одного барина, который в деревню вернулся, и про его соседа. Хороший рассказ.

— Прочтешь ему?

— Ладно, пошли.

Тигренок, почуяв, что мы уходим, поднялся, потрусил следом.

Чола сидел на лавке у землянки и грел руки над плошкой с углями. Услышав шаги, старик повернул голову.

— Казак? Не один?

— С другом. С Григорием. Он вам почитает.

Чола кивнул, подвинулся, освобождая место. Гришка сел, достал журнал, развернул.

— Тут рассказ Тургенева, «Два приятеля». Про то, как один барин в деревню приехал и с соседом подружился.

— Тугреня? Смешное имя. Как птица. У нас таких имен нет.

— У нас по-разному называют, — Гришка решил не поправлять.

— Начинай.

Гришка читал хорошо. Слова слетали с языка без запинки, будто сам рассказывает, а не читает, водя пальцем по строчкам. Я знал, что он грамотный, но такого не ожидал. Умный он был, наш Гришка, может поэтому всегда мрачный, а сейчас выступила в нем другая сторона, скрытая.

Чола слушал, не перебивая, только вздыхал с присвистом…

Рассказ был про Вязовнина, который вернулся в свое имение и нашел дом в запустении. Он навел порядок, а потом заскучал, пока не познакомился с соседом Крупицыным. Тот был необразован, неопрятен, ел все подряд, но оказался человеком добрым и верным. Они подружились, вместе ездили, обедали. Потом Вязовнин женился на работящей и тихой девушке Верочке. Казалось, жизнь у него совсем наладилась. Но Вязовнина одолела скука, уехал в Париж, там его вызвали на дуэль из-за пустяка…

— Дуэль? Это когда из-за чести стреляются? — перебил Чола.

— Да, — ответил я.

— У нас так не решают. У нас кровь за кровь. За дело, а не за слово. А этот… из-за чего убить решил?

— Офицер наступил ему на ногу и не извинился. Вот и вызвал.

Чола грустно усмехнулся.

— Странные вы, русские. Живете как в бреду. То железные дороги строите, то из-за ноги убиваете.

— Не все. Это у господ так. А мы, казаки, проще, — возразил Гришка.

— Знаю. Вы проще. Читай дальше.

Гришка дочитал. Вязовнин умер, Крупицын женился на Верочке, и они жили тихо, спокойно.

— И были счастливы. Потому что другой счастливой жизни не бывает, — добавил Гришка.

Чола долго молчал. Тигренок, уснувший у его ног, вздрогнул во сне, перевернулся на другой бок.

— А что это за Париж? Город? Большой?

— Большой. Столица французская.

— Французская… Они тоже стреляются из-за ног?

— У них еще и не такое бывает, — Гришка усмехнулся.

— Странная честь. У нас честь — когда ты гостя накормил, когда своих в беде не бросил, когда слово сдержал. А из-за ноги стрелять… Какая ж это честь…

Он повернул голову к Гришке.

— А ты, казак, стрелялся бы из-за такого?

— Нет. Я за землю стреляюсь, за товарищей. А за ногу у нас по-другому отвечают.

— Как?

— Морду набьют и дело с концом. А если извиниться, то и бить не станут.

Чола засмеялся редким хриплым смехом, будто сухие ветки затрещали.

— Хорошо. Значит, казаки умнее господ. Я за вас рад.

Он протянул руку, нащупал мою, потом Гришкину.

— Спасибо вам. Я теперь знаю, как у вас люди живут. И не только в тайге. Я теперь умру спокойнее.

— Не торопись умирать. Мы тебе еще про железную дорогу почитаем. И про паровозы.

— Прочитайте. Только помедленнее. Я старый, соображаю медленно, — Чола устало улыбался.

Мы посидели еще немного. Стемнело, на небе высыпали звезды. Иркутские должны были вернуться к вечеру, но их все не было. Ветер завывал в трубах. Где-то далеко в белой мгле собирался буран, но здесь, у землянки Чолы, было на редкость спокойно. Тигренок спал, старик грел руки над углями, а Гришка сидел, положив журнал на колени, и никто не хотел уходить.

Небо стало чистым, над сопками еще высыпали ледяные грозди звезд. Снегопад прекратился, но поднятая бураном поземка прижалась к земле и змеилась между сугробами. Казалось, что по земле текут белые реки. Мороз ударил такой, что деревья трещали.

Травин стоял у ворот, смотрел вдаль. Трубка давно погасла, но он держал ее в зубах, не замечая.

— Не вернулись, — сказал он.

— Я пойду, — вызвался я.

— Я с тобой, — Гришка вышел из темноты, лицо замотано тряпьем, только глаза щурятся.

— И я, — Федька шагнул вперед.

Гришка посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Федьку. Вздохнул.

— Оставайся. Агафья хоть и дура, что тебя выбрала, но дуру вдовой оставлять вдвойне грешно.

Федька открыл рот, хотел что-то высказать, но Гришка уже отвернулся, начал проверять подпругу.

— Вернитесь, — сказал тихо, но твердо Федька.

— Куда мы денемся, — буркнул Гришка, даже не глядя в его сторону.

К нам подъехал Гаврила Семенович. Он был в тяжелом тулупе, шапка надвинута на глаза, лицо также замотано. В руке у него был длинный шест с железным наконечником.

— Ну что, орлы, за мной. И глядите, без трюков. В таком морозе все быстро кончится.

Мы выехали за ворота, и холодный ветер вцепился сразу, будто окунул в ледяную воду. Кони мотали головами, шли тяжело, несколько раз проваливались в сугробы по самое брюхо. Снег скрипел под копытами, и в тишине этот скрип разносился далеко, будто кто-то рвал холстину.

— Гаврила Семенович, долго еще? — крикнул я, не выдержав затяжного молчания.

— Долго. Ты лучше по сторонам смотри. Тут овраги, промоины. Все снегом занесло. Чуть в сторону — и конец.

Он вел нас не по прямой, а петляя, то и дело тыкал шестом перед собой, искал твердое дно. Местами снег лежал ровно, а под ним пустота, и если бы не урядник, мы бы были похоронены заживо под снегом. В одном месте шест ушел вглубь почти на аршин, и Гаврила Семенович остановился, объехал опасное место по широкой дуге.

— Вот так. А вы говорите — долго, — сказал он, вытирая пот со лба, который тут же замерзал на рукавице.

Через час езды кони начали выбиваться из сил. Мой жеребец споткнулся, встал, тяжело