и девушка. Гришка выругался, передал вдове мешочек с мукой, но за девушкой не побежал. Посидел ещё немного у костра и пошёл в свою землянку.

С той ночи всё изменилось. Гришка, поняв, что потерял Агафью, ушёл в себя пуще прежнего. Он бродил мрачный, ни с кем не разговаривал и даже с Монголиком молчал. Федька же, напротив, расцвёл. Теперь они с Агафьей встречались каждый вечер, пусть и встречи эти были совсем невинными. Всё-таки старообрядцы народ суровый.

После этого в лагере наступило затишье. Стояли ясные морозные дни, снег скрипел под ногами, и жизнь текла своим чередом. Казаки достраивали избы, старообрядцы отделывали церковь изнутри. Орочи и нанайцы время от времени наведывались поторговать.

Мы с Умкой обживались в землянке, привыкая друг к другу, а Федька с Агафьей всё чаще виделись по вечерам. Гришка хмурился, но молчал, и, казалось, смирился с тем, что девушка выбрала не его.

Всё переменилось в одно утро. Я проснулся от странного, горьковатого запаха. Будто кто-то жёг сырые листья. Умка спала, уткнувшись носом мне в плечо, но я тихо выбрался из-под шкур и вышел наружу.

Мороз щипал лицо, небо на востоке только начинало розоветь, но по лагерю уже кто-то ходил. Игнат Васильевич стоял у конюшни, глядя куда-то в сторону леса. Увидев меня, он только мотнул головой:

— Чуешь? Не к добру.

Я принюхался. Запах шёл с юго-запада, оттуда, где за редкими лиственницами начиналась низина, поросшая осокой и низким кустарником. Снег там выпал позже, чем у нас, и лежал тонким слоем.

— Это лесом пахнет. Гариной, — пояснил Игнат Васильевич.

Он пошёл будить Травина, а я остался у конюшни, вглядываясь в серую мглу. Вскоре из землянок начали выходить и другие казаки. Запах становился всё сильнее, хотя солнце ещё не взошло. Дянгу, оставшийся у нас ночевать после очередного визита, вышел последним. Он постоял рядом, принюхиваясь, и вдруг резко повернулся ко мне:

— Огонь под снегом. Дянгу видел такое, когда был молодым. Земля дышит жаром, а сверху бело.

— Как это? — не понял я.

Дянгу не ответил. Рядом со мной возник, кутаясь в тулуп, урядник Гаврила Семёнович. Шмыгнув красным носом, он сказал:

— Лесной подстил гниёт, греется, потом загорается сам. Под снегом, под землёй тлеет. А потом выходит наружу. Я своими глазами не видал, но говорят, под Вологдой так чуть деревня не сгорела.

Сотник не стал медлить. Он разослал казаков проверить, нет ли где вблизи открытого огня. В лагере всё было спокойно, но в низине, в полверсте от нас, Гришка и Федька обнаружили странное место. Они вернулись быстро, возбуждённые, сбивчиво докладывая:

— Там снег тает, земля дымится, — выпалил Гришка. — Я в яму провалился по колено, а под ней жар, руку не сунешь.

— И запах, — добавил Федька, морщась. — Как от прелой листвы, только в сто раз хуже.

Травин велел седлать коней, но Дянгу остановил его:

— Коням там делать нечего. Земля тонкая, провалятся. Пешком идти надо, и лопаты взять.

Мы собрались быстро. Травин оставил Игната Васильевича за старшего в лагере, а сам с десятком казаков, включая меня, Ивана и Гришку с Федькой, отправился к дымящейся низине. Дянгу пошёл с нами.

Когда мы добрались до места, я остолбенел: среди белого снега чернели несколько проплешин, от которых поднимался тонкий, почти незаметный дым. Вокруг одной из них снег просел и местами превратился в рыхлую кашу. Из-под земли слышалось тихое шипение, и воздух над ямой дрожал, будто над костром.

— Копай, — коротко приказал Травин.

Казаки взялись за лопаты. Снег снимался легко, но под ним оказался слой прелой листвы, перемешанный с хвоей и мхом. Внутри этот слой был горячим.

— Не зря он так воняет, — проговорил Терентьев, отбрасывая лопатой очередную порцию тлеющей массы. — Подстил этот гореть начал изнутри. Всю осень дожди лили, промочило всё насквозь, а тут мороз ударил, сверху снегом запечатало. Вода наружу не вышла, вот и преет теперь, греется сама собой.

Мы копали канаву, пытаясь изолировать горящий участок, отбрасывая снег и землю. Но огонь оказался хитрее. Едва мы откапывали один очаг, как в другом месте начинала пробиваться струйка дыма. Горящая подстилка тянулась под снегом, словно живая, и найти её границы было почти невозможно.

— Надо жечь встречный пал, — вдруг сказал Терентьев. — Пускаешь огонь навстречу, он жрёт сухую траву, а дальше идти нечем.

— Ты с ума сошёл, — рыкнул Травин. — Лес подпалить?

— Если не пустить, хуже будет, — спокойно возразил Иван. — Тогда огонь совсем не остановишь.

Пока сотник колебался, огонь дал о себе знать с новой силой. Сначала мы заметили, что тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из-под снега, стали гуще. Потом в одном месте, где земля особенно просела, дым начал выбиваться прерывисто, с тихим свистом, и на мгновение среди него мелькнул редкий всполох. Он тут же погас, но воздух вокруг задрожал сильнее, и запах гари ударил в нос.

— Да вы гляньте, господин сотник, — сказал Терентьев. — Огонь ищет выход. Ещё немного — и запалит сухостой, тогда весь лес займётся. Решайтесь.

Травин выругался сквозь зубы и кивнул.

— Жги.

Терентьев взял у Дянгу горящую головешку и, пригибаясь, пошёл вдоль опушки, поджигая сухую траву и кустарник. Огонь, пущенный навстречу, занялся быстро, побежал вперёд с треском и гулом. Мы отступили на выжженную полосу, чувствуя, как жар обжигает лица.

Казаки, не дожидаясь команды, бросились засыпать снегом край встречного пала, чтобы он не разгорелся слишком широко. Кто-то из наших срубил несколько молодых лиственниц и принялся рубить лапник — ветки с плотной хвоей, которые можно было настелить поверх снега, чтобы замедлить распространение тепла.

— Клади вокруг очагов, — велел Травин, показывая на места, где снег уже успел растаять и земля дымилась.

Мы укладывали лапник в два-три слоя, присыпая сверху рыхлым снегом. Это не гасило огонь, но и не давало ему идти дальше, отсекая сухую подстилку от прорывов пламени.

Двое казаков принесли длинные жерди, на которые наспех насадили железные крюки. Такие в кузнице делали для выволакивания брёвен. Теперь мы тыкали ими в землю перед собой, прощупывая глубину тления. Там, где жердь легко входила в горячую массу и начинала дымиться, принимались копать.

Казалось, что во всём этом почти нет смысла. Стоило хоть немного ограничить очаги, как пламя прорывалось в другом месте. Запах дыма и гари становился почти невыносимым. Странный лесной пожар, начавшийся прямо под снегом, никак не хотел сдаваться.

Глава 7

Мы набивали вёдра смесью снега и земли, чтобы засыпать тлеющие очаги. Грязь забивала поры, не давая огню питаться воздухом,