Казаки стали помаленьку притираться к старообрядцам: когда с дровами подсобить, когда брёвна подкатить. Травин не запрещал, только наказал без нужды не мешать, а ежели помогать — так от души.

В тот день я сам собирался к старообрядцам наведаться. С утра управился с готовкой, Умке помог с сетями, Буряточку почистил, да и потянуло меня посмотреть, как у старообрядцев дело идёт. Гришка с Федькой увязались следом, благо им уже наскучило в лагере сидеть.

Когда мы подошли, на поляне у церкви уже вовсю кипела работа. Человек пять из байкальских таскали доски, пока старообрядцы пилили тёс. Старший из них, высокий старик с длинной седой бородой, подгонял у крыльца плахи. Завидев нас, он отложил инструменты и подошёл ближе.

— Здорово живете, — сказал я ему. — Решили вот подсобить.

— Спасибо за доброту, служивые, — поклонился он нам. — Работы-то у нас полно. Вон досок натаскать надо, снег у землянок пора расчистить, брёвна для церкви подкатить.

Мы первым делом решили взяться за брёвна. Втроем и таскать легче, и веселее. К тому же большая часть старообрядцев была старше нас. Им куда сподручнее тонкой плотницкой работой заниматься, а не тяжести таскать. Молодых парней было раз-два и обчелся, и каждый был занят на крыше церкви.

Откатив три или четыре здоровенных бревна, я заметил, что Федька всё поглядывает куда-то в сторону. Гришка тоже поглядывал, но при этом всё больше хмурился, а Федька будто светился.

Я поднял глаза. От недавно вырытого колодца в центре лагеря шла девушка с коромыслом. Она легко, будто пушинки, несла два полных ведра. Одета девушка была по-старообрядчески: в длинной юбке, тёплой душегрейке. Из-под яркого цветастого платка на голове выбивалась русая коса. Лицо её было чистым, едва тронутым румянцем от мороза.

Федька так и замер, всё ещё придерживая бревно.

— Ты чего? — буркнул Гришка. — Неси давай, или на землю клади.

Девушка поравнялась с нами, скользнула взглядом по казакам, чуть покраснела и вдруг поскользнулась на утоптанном снегу. Ведро качнулось, вода плеснула через край.

Федька, не думая, бросил бревно и подхватил девушку под локоть. Мы с Гришей застонали, но тяжесть свою удержали. Осторожно положили бревно на снег, переглянулись. Ледяная усмешка скользнула по уставшему лицу Григория, потом он вздохнул и отвернулся в сторону.

— Осторожно, барышня! — выпалил между тем Федя и сам смутился.

Девушка подняла на него глаза и робко улыбнулась:

— Спасибо, служивый. Я не упала, слава Богу.

Голос у неё был тихий и певучий, с лёгким оканьем.

Федька стоял столбом, держа девушку за локоть, и молчал. Гришка кашлянул, потом подошёл ближе и толкнул его в спину. Федька очнулся, отпустил руку и залился краской.

— Дозвольте подсобить, — выдавил он. — Вёдра донести.

Девушка улыбнулась:

— Ну донеси, коли не трудно.

Федька подхватил коромысло, пошёл рядом с ней, стараясь ступать осторожно, чтобы вода не расплескалась. Гришка остался у бревна вместе со мной и смотрел им вслед.

Я ничего не сказал, только усмехнулся про себя. Молодые, горячие. Дима — настоящий Дима — вон тоже с Федькой и их другом Степой за одну девчонку дрались ещё в станице. Стёпа потому в станице и остался, что на той девчонке женился.

Вечером, когда мы вернулись в лагерь, Федька ходил сам не свой. Улыбался чему-то, на вопросы отвечал невпопад. Гришка же мрачнее тучи сидел у костра, помешивал угли.

Мы с Умкой присели рядом. Ни о чём первыми не заговаривали, дали казакам время. Но оба молчали. Когда стало уже смеркаться, Умка поглядела на меня, подмигнула и спросила у Фёдора:

— Казак, ну как звать-то её?

— Кого? — не понял Федька.

— Девушку ту. Старообрядческую, — за друга ответил Григорий.

Федька вздохнул, глядя на огонь:

— Агафьей зовут. Я узнал сегодня. Сирота она. Родителей и братика меньшего вода унесла, когда плоты перевернуло. Она одна спаслась, за бревно ухватилась. Теперь у вдовы Татиной живёт, по хозяйству помогает. Тихая такая, добрая…

Гришка, сидевший тут же, резко поднялся и ушёл в темноту, даже не оглянувшись.

— Чего это он? — удивился Федька.

— А ты не понял? — усмехнулся я. — Ему тоже Агафья глянулась.

Федька погрустнел, опустил голову. Но в глазах его зажглось что-то упрямое и злое, чего я никогда раньше в нём не замечал. Фёдор сжал пальцы в кулак, разжал.

— Ничего, — сказал он тихо. — Посмотрим.

Я только улыбнулся. Умка положила голову мне на плечо. Казаки, конечно, повздорят. Может, и драки не избежать. Но такие житейские неприятности меня радовали куда сильнее, чем волшебные тигры или идущие на штурм богдойцы с ружьями.

Но не только Федю с Гришей терзали дела любовные. Терентьев тоже ходил сам не свой который уже день. Иркутский казак начал ухаживать за Чуруной, дочерью Дянгу, ещё до того, как мы орочей из богдойского плена вызволили. А после этого и вовсе стал героем в её глазах и частенько выпрашивал у сотника отправить именно его на стоянку орочей.

На следующее утро после того, как Федор и Григорий познакомились с Агафьей, Иван решился. Пришёл ко мне рано и долго мялся у входа в землянку, пока мы с Умкой собирались выбираться на утренний морозец.

— Заходи, коль пришел, — крикнула ему Умка, уже чувствовавшая себя полноценной хозяйкой моей землянки.

Иван вошёл, снял папаху, покрутил её в руках.

— Ты чего в папахе, — удивился я. — Где фуражку потерял? Травин с тебя шкуру спустит, если не по форме будешь…

— Да у меня она, дома… Дмитрий, выручай. Свататься я хочу к Чуруне. Про тебя все знают, что ты с бурятскими и иными духами водишься, да и Дянгу тебя уважает. Будь мне сватом и дружкой. А то, боюсь, отец её может и не согласиться, если без тебя идти.

Я присвистнул.

— Ну я свадебных дел не мастак, — признался я. Умка тихо хихикнула, но дальше в разговор влезать не стала.

Мне пришлось обратиться к памяти настоящего Димы. Он-то помнил, как сватали в его родной станице. Сперва заворот: я, как сват, должен буду ступку перевернуть да слова заговорные сказать, чтоб родители сговорчивее были. Потом Ваня папаху в дом кинет, и коль не выбросят, значит, согласны. А уж после и рукобитье.

Терентьев ждал, что я продолжу мысль. Я почесал в затылку, водрузил на голову фуражку и сказал:

— Ладно, пойдём. Авось стрелами не угостят.

Терентьев рассмеялся, и мы вдвоём покинули землянку. Большая часть орочей вернулась на свою стоянку, так что мы взяли лошадей и отправились туда.

Дянгу с Чуруной жили в туэдзя — орочской полуземлянке, что этот народ строил для тяжёлых и долгих зимовок.