— Богдойцы, — выдохнул кто-то из казаков.

Гаврила Семенович мгновенно вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, готовые в любой момент выхватить оружие. Но богдойцы не спешили нападать. Они остановились метрах в пятидесяти, и тот, в богатой одежде, поднял вверх руку в знак мира.

Терентьев, знавший немного по-китайски, шагнул вперед.

— Ни хао! — крикнул он. — Ни яо шэмэ?

Богато одетый китаец ответил. Говорил он долго, с достоинством, практически не меняя позы, только иногда одаривая нас будто бы хозяйской улыбкой. Бесил он этим знатно. Но Терентьев слушал да морщил лоб, пытаясь уловить смысл.

— Он говорит, что он… — Терентьев запнулся, подбирая слово. — Важный чин. Далама, что ли? Или бэйлэ? Короче, от мандарина послан. Предлагает перемирие на зиму.

Гаврила Семенович нахмурился:

— Перемирие? С какой стати?

Терентьев перекинулся с даламой еще парой фраз, потом обернулся:

— Говорит, у них тоже люди мерзнут. Припасы на исходе, воевать сейчас, значит, только людей зря терять. Давай, говорит, до весны не трогать друг друга. А там видно будет.

Урядник почесал затылок, сплюнул:

— Хитрые, сволочи. Получили по зубам, теперь замириться хотят. Ну да ладно. Без сотника я такие дела не решаю. Но…

Он помолчал, потом решительно тряхнул головой:

— Ладно. Ваня, скажи ему: пусть едет с нами в лагерь. Сам с Травиным поговорит. Если сотник согласится, тогда и быть миру до весны. А нет, пусть пеняют на себя.

Терентьев перевел. Далама выслушал, кивнул, что-то сказал своим. Двое из его свиты спешились, остались на месте, а сам он с тремя сопровождающими поехал вместе с нами.

На поселенцев далама смотрел без интереса, на казаков с любопытством, на меня с недоумением. Я только усмехнулся про себя. А потом понял, что даламу заинтересовал амулет, что висел на моей шее. Я подумал, что не дай Бог, у богдойцев тоже какой-нибудь свой колдун есть. А то мне на новом месте без чертовщины очень хорошо жилось, и очень бы не хотелось, чтобы ситуация изменилась.

В лагерь въехали уже под вечер. Травин, завидев нас, сразу вышел навстречу. Увидел богдойцев и нахмурился. Упер руки в бока и очень многозначительно посмотрел на рябого урядника.

— Гаврила, у нас же тут постоялый двор для чужестранцев имеется, да? — пошутил он. Но урядник быстро объяснил сотнику, в чем дело.

Тогда пришел черед говорить богдойскому чиновнику. Или кем он там был? Терентьев переводил, слово через слово, но разговор шел хорошо. Никто не кричал, не угрожал. В конце богдойцам даже водки предложили.

— Перемирие до весны, — сказал Травин твердо. — Ни мы к вам, ни вы к нам. Если ваши люди появятся на нашем берегу, будем считать нарушением. И наоборот. Согласен?

Далама кивнул, что-то ответил. Терентьев перевел:

— Согласен. Говорит, что мандарин будет доволен. Он оставит заложников? Или подпишет бумагу?

Травин усмехнулся:

— Бумага у нас одна, это шашка. Заложников не надо. Слово даю. Если нарушите, ну сами виноваты, голубчики.

Далама поклонился, развернул коня и уехал. Свита последовала за ним. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Ну, — сказал Гаврила Семенович, — я теперь этот. Дипломат.

— Да не дай Бог, Гаврил, — рассмеялся Травин, а потом дружески похлопал урядника по плечу. — Нам же тогда трофеи будет не с кого брать.

Поселенцев расселили по землянкам, которые освободили казаки. Сами потеснились, но никто не роптал. Старообрядцы народ работящий, и они сразу же взялись за дело. Женщины разводили огонь, ставили котлы, мужчины принялись таскать дрова. А потом один из них, судя по всему староста, подошел к Травину. Я еще не успел отойти далеко, так что увидел, как мужчина поклонился сотнику и спросил:

— Где, ваше благородие, церковь ставить позволите? Мы без Божьего дома не привыкли жить.

Глава 6

Снег, выпавший на днях, лежал ровным слоем, припорошив и крыши свежесрубленных изб, и сложенные в поленницы дрова, и частокол. Небо было чистым, и облака наконец-то разошлись в стороны.

Я вышел из землянки и, с удовольствием сделав полной грудью вдох, оглядел лагерь.

За последние недели он изменился до неузнаваемости. Там, где ещё недавно торчали лишь землянки да наспех сколоченные навесы, теперь выстроились настоящие избы. Не все ещё были до конца отделаны, кое-где ещё не сложили крыши, где-то конопатили стены. Большая изба, в которой поселились Травин с урядниками, стояла на взгорке. Старообрядцы, знатные в плотницком деле мастера, подсобили с резными наличниками. Рядом с большой лепились избы поменьше, для семейных казаков. А чуть поодаль, на отшибе, темнел свежий сруб — баня.

Игнат Васильевич, совершенно незаметно переквалифицировавшийся из старшего по заводу в старшие по хозяйственной части, ещё неделю назад объявил: «Казак без бани — не казак, а так, заморышек».

Игната Васильевича казаки уважали, и наши, и иркутские с читинскими. Так что вопросов ни у кого не возникло. Сложили баню по-чёрному, с маленьким окошком и каменкой. Вчера её наконец-то достроили, и, конечно же, чуть ли не до рассвета туда ходили париться. Больше двадцати человек баня за раз не вмещала, и казакам, да и местным, прибившимся и оставшимся в лагере, приходилось ждать очереди.

Вырыли глубокий, сажени в четыре колодец, с воротом и бадьёй. Мы хотя бы теперь не таскали вёдра от реки.

Задымила кузница. Кряжистый детина из старообрядцев, с руками-крюками, поставил горн под навесом и теперь звенел молотом с утра до вечера. То лошадей подковывал, то сбрую чинил, то ножи правил.

Старообрядцы уже подняли стены своей церкви, да отковали восьмиконечный крест. Да и вообще народу в лагере прибавилось: поселенцы обживались, казаки к ним привыкали, староверы перестали коситься на наши шашки и даже начали здороваться при встрече.

Я прошёлся по лагерю, вдыхая запахи дыма, свежего дерева и конского пота. В конюшне уже слышалось привычное фырканье и звон удил. Игнат Васильевич, как всегда, вставал раньше всех. Я заглянул к нему.

Старик возился с лошадьми, раздавал овёс. Буряточка, завидев меня, ткнулась мордой в плечо. Рядом с ней стоял тот самый лохматый и коренастый монгольский жеребец. Он всё ещё косился на меня с подозрением.

— Привыкает, — хмыкнул Игнат Васильевич, кивая на жеребца. — Хороший конь. Ты, Дмитрий, приглядись к нему. Весной, как на службу пойдём, тебе жеребец нужен будет. Кобыла, оно хорошо, но в бою жеребец злее.

— Пригляжусь, — пообещал я, похлопывая Буряточку по крупу. — А ей тогда кого?

— А ей жеребёночка от него, — старик хитро прищурился. — Помесь забайкальской с монголом! И в мороз не околеет, и в работе