головой, разбрызгивая кровь из рассечённой морды, и вдруг развернулся и скрылся в кустах. Только ветки затрещали, а потом всё стихло.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел в ту сторону, куда ушёл зверь. Свалял, конечно, дурака. Потом медленно, стараясь не делать резких движений, я опустил револьвер и огляделся.

Вокруг было тихо. Только ветер шумел в ветвях, да где-то далеко кричала птица.

Я повернулся и пошел назад, туда, где за камнями ждали друзья. Шашку убрал в ножны, револьвер спрятал в кобуру. Гриша и Фёдор стояли за валунами, держа штуцеры наготове. Умка и Дянгу держались чуть позади, и о чём-то спокойно болтали.

— Живой! — крикнул Григорий и рванул ко мне. — Черт бы тебя побрал, Жданов! Мы уж думали… Ты как⁈

— Ничего, — я попытался улыбнуться, а потом махнул в сторону разодранного тела. — Но кто тигра прогнал, того и ружье.

Умка подошла молча, взяла мою руку, глянула на ссадины, потом подняла глаза. Улыбнулась так, будто бы я за грибами ходил.

— Зря ты револьвер достал, железный человек.

— Ты как это увидела⁈ — опешил я.

— Сама не знаю, — пожала плечами девушка. — Но амба тебя запомнил и больше не сунется. Ты его хорошо испугал.

Григорий с Фёдором переглянулись, но ничего не сказали. Потратили ещё полчаса на осмотр реки. Гриша, явно хорошо понимающий, что делает, пару раз зачёрпывал рукой воду. Пару минут я просто стоял рядом и временами поглядывал на растерзанного бедолагу.

По одежде уже было не понять, кем он был. Но ружьё то было стоящим. Пока Федя и Гриша проводили свои геологические исследования, мы с Дянгу и Умкой уложили останки поодаль. Я снял с беднягу поясную сумку. Камней вокруг было много, так что какое-никакое захоронение организовали.

Я взял ружьё в руки. До своего попаданчества я бы не отличил одно ружьё от другого, но сейчас я уже прекрасно понимал: такой штуки мне в руках держать не доводилось. Нарезной ствол, как у моего штуцера, но калибр точно поменьше. Найденное ружье было ещё и длиннее, на добрый десяток сантиметров.

Но больше всего меня удивил прицел — это был уже настоящий лестничный прицел, как у музейной мосинки. На железной ложе были насечки: сто, двести, триста. Вряд ли метров. Чутьё подсказывало, что ружье было британским и насечки обозначали ярды. Пули, найденные в сумке, тоже оказались необычными. Конической формы, как пули для штуцера, но полые внутри. Ещё и с тремя желобками.

— Золото! — отвлек меня радостный крик Григория.

Я повернулся на звук. Казак держал в ладонях не золотую пыль. Там был небольшой самородок.

— Надо срочно Травину доложить, — кивнул Фёдор.

Мы двинулись назад, к лагерю. Умка шла рядом, держа меня за руку, и молчала. Григорий уже выбросил из головы тигра и радостно что-то насвистывал. Фёдор только посмеивался. Дянгу курил трубку и поглядывал на небо.

В лагерь вернулись под вечер. Солнце уже садилось за сопки, и воздух наполнился той особой прозрачностью, какая бывает перед заморозками.

На воротах уже стоял Травин. Казалось, что с каждым днём здесь сотник стареет на год. Под глазами залегли мешки, морщин будто стало больше, да и седины в висках прибавилось. Он спустился к нам с барбакана и попросил шёпотом доложить. Мы рассказали и о золоте, и о тигре. Сотник строго-настрого запретил болтать об этом в лагере.

— Не дай Бог, кому в голову придёт покинуть поселение, — шёпотом объяснил он. — Нам каждая пара рук нужна, чтобы к зиме подготовиться.

В лагере нас встретил Игнат Васильевич. Он ненадолго оставил своих ненаглядных лошадок, чтобы руководить строительством первых деревянных изб. Всё-таки хороший казак он на все руки мастер.

Старик глянул на меня, на Умку, на осунувшиеся лица Григория с Фёдором и ничего не спросил. Только рукой махнул в сторону поляны за землянками.

Я пошёл туда и сразу увидел. Там, где ещё утром был пустой пятачок среди лиственниц, теперь темнел остов свежего сруба. Нас в лагере не было едва ли часов двенадцать, а тот был достроен почти наполовину.

Брёвна лежали плотно, а углы рубили «в обло», с остатком. Это когда конец бревна выходит за угол вершка на три, а в нём выбирается округлый паз, куда ложится верхнее бревно. Каждое бревно пригнано так, что лезвие ножа между ними не просунуть. Лучшее средство от холодного речного ветра, который, кажется, может пробраться через любую щель.

Пошедший с нами Игнат Васильевич с гордостью объяснил, что лиственницу для нижних венцов брали самую смолистую — она в земле не гниёт, хоть сто лет простоит.

Между венцами уже был проложен сухой, бурый мох.

— Его сверху потом глиной замажут, и никакой ветер не продует, — пояснил Игнат Васильевич. — И тепло держит, и влагу отводит, и не гниет годами.

Я провёл рукой по бревну. Местами на коре еще виднелись капли застывшей смолы.

Рядом с избой уже готовили место под печь. Два казака таскали из реки круглые гладкие камни. Их укладывали прямо на землю, без фундамента, потому что печь-каменка весу большого не даёт. Глину месили тут же, в яме, затопленной водой. Глина получалась жирная, с песочком.

Один из казаков, пожилой, с обветренным лицом, орудовал теслом — топором с поперечным лезвием. Выбирал пазы в верхних бревнах под потолочные балки. Заметив, что я наблюдаю за его работой, казак усмехнулся. Кажется, это был кто-то из читинских. Но всех лиц я до сих пор не запомнил, всё держался со своими.

— Дело тонкое, глазомер нужен точный, — шепнул мне Игнат Васильевич. — Чуть ошибешься, и вся крыша поведёт.

Ещё пара казаков — в них я без труда опознал наших — в стороне тесали тёс для крыши. Длинные лиственничные плахи, вытесанные топором до гладкости, складывали в штабеля. К ним уже готовили огромные пласты вываренной и высушенной бересты. Их будут стелить в несколько слоёв под тёс, чтоб вода не текла.

Я обошел избу кругом. С другой стороны уже начинали прикидывать, где ставить волоковое окно. Маленькое такое, задвижное, чтобы выпускать через него дым, пока печь топится. А для света прорежут потом косящатое окно. Стекла у нас не было, конечно, бычий пузырь натянут или слюдой закроют. Смотря что удастся раздобыть.

— Жуткая штука, — сказала она наконец.

— Почему? — не понял я.

— Для мертвецов такие дома строят. Крыша круглой должна быть, и чтобы свет проникал сверху, а не с боков.

— Не накаркай, — с улыбкой ответил я и приобнял девушку.

Мы постояли ещё немного. Строительство к вечеру начало стихать. Темнело быстро, а работать с огнем было