Я слушал и считал про себя. Двое. Ружье у одного, топор у второго, что в халате. Место открытое, ложбина, если с той стороны зайти, они меня сразу увидят.

Я отполз назад, обогнул ложбину с другой стороны, где гуще рос багульник. Полз по-пластунски, стараясь даже дышать через раз. Ветки царапали лицо, но я не чувствовал ничего, кроме злости и отвращения. Подобрался шагов на пять. Они сидели ко мне спиной, увлеченные жратвой. Я выждал секунду, другую, потом рванул вперёд.

Первого, в халате, достал сразу. Шашка вошла в шею, как в масло. Он даже вскрикнуть не успел, только захрипел и повалился лицом в костёр, разбрасывая угли. Второй вскочил, схватился за ружье, но я уже был рядом. Ударил с полуоборота, прямо в грудь. Он осел, зашатался и выронил ружьё. Добивать не стал, пусть помучается.

Я стоял, тяжело дыша и смотрел на них. Обоим, может, тридцать, может, сорок лет. Я снял с убитого халат. От него пахло дымом и рыбой. На спине был синий узор с птицами и медведями. Женщина, что его носила, наверное, ещё совсем молодая была.

Я свернул халат и сунул в сумку. Нужно будет отдать его нанайцам, пусть знают, что убийцы наказаны. Я пошёл дальше, не оглядываясь. Тот, что уже давно перестал быть человеком, что-то хрипел мне в спину, но я точно знал, что он уже не жилец. Лесные звери уж придумают, что с ним сделать.

Когда солнце уже клонилось к порыжевшим сопкам, я вышел к нанайскому стойбищу. Без лодки, конечно, пришлось обходить болота да топать напрямик, но дорогу я запомнил хорошо. Народу на стойбище стало меньше. Видать, женщины и дети уже ушли в сопки, как старик говорил.

Меня встретили сразу. Из кустов вышли двое с луками, но узнали и опустили оружие. Не тратя время на лишние разговоры, воины проводили меня к фанзе, где жил старейшина.

Старик сидел у очага и разбирал стрелы. При моём приближении он поднял голову и окинул меня холодным, уверенным взором.

— Аси, — сказал я. — Дело сделано. Дед твой упокоен. Спит теперь в нашей землянке, отъедается.

Он кивнул, не меняясь в лице.

— А ещё, — я полез в сумку и достал халат. — Не терялась ли у вас девушка?

Старик смотрел на халат долго, провёл пальцем по узору.

— Моя дочь позавчера ушла за кореньями к ручью. Не вернулась. Я ей не страж, подумал, может, повидать кого захотела.

— Её убили, — сказал я. — Двое каторжан сбежали, по лесам бродили. Один этот халат забрал. Теперь оба мертвы.

Старик снова кивнул, помолчал, потом аккуратно сложил халат и положил рядом.

— Хороший халат. Жаль, дочь не успела его поносить.

Я ждал хоть какой-то боли, хоть слезинки. Но старик сидел ровно, только пальцы чуть дрожали.

— Ты не жалеешь? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Жалею, казак. Но дочь всё равно бы в семье не осталась, а сыновей у меня трое, — он помолчал. — Я надеялся её хорошо выдать. За охотника из богатого рода, калым бы взял большой. Теперь не выйдет. Но это жизнь, казак. Сегодня есть дочь, завтра нет. Сегодня есть сын, завтра он воин. Если каждый раз убиваться, то кто род поведёт?

Я молчал. Слова его были правильными, но холодными. Не ошибся, значит, Хэнгэки. Первая душа старейшины умерла.

— Но я рад, что ты убил тех двоих, что забрали мою дочь, — улыбнулся старик. — Мои воины пойдут с тобой. Пятьдесят человек, как обещал.

Мы вышли наружу. Старейшина быстро собрал пятьдесят мужчин. Все при луках да при ножах. Потом старик повернулся ко мне. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Забирай. Они тебя слушаться будут, как меня. Но смотри, казак: если положишь их впустую, я с тебя спрошу.

— Не положу, — ответил я.

В лагерь вернулись затемно. У ворот нас уже ждали. Григорий стоял у костра, рядом с ним Дянгу. Чола сидел на чурбаке, укутанный в тулуп, и грел руки над огнём. Старик выглядел относительно неплохо. Щёки хотя бы чуть порозовели.

— Привёл, — сказал я Григорию, кивая на воинов. — Пятьдесят луков.

— Любо, — ответил он. — Ваня тоже с собой привёл. Должны отбиться. Если бы не грязь эта проклятая.

Мы минуту помолчали, а потом Гриша отправился по своим делам. Я же подошёл к Дянгу, присел рядом.

— Как он?

— Нормально, казак. Ел, пил, немного спал. Дянгу смотрит.

Я посмотрел на Чолу. Тот повернул голову на звук, прислушался.

— Банихан, — сказал вдруг старик. Я и без переводчика понял, что это значит. «Спасибо».

Но рассиживаться было некогда. Казачья жизнь, она же не только про то, как шашкой махать. Я сходил за мукой, высыпал её в свой походный котелок и слегка обжарил на костре. Потом залил водой, размешал хорошенько, не снимая с огня. Водица должна была быть тёплой.

Затем я поднялся и подошел к коновязи. Буряточка поглядела на меня, дернула ушами. Я протянул ей котелок.

— Пей, родимая, — шепнул я. — Скоро, может, тебе все силы понадобятся.

Буряточка ткнулась мордой мне в плечо, дохнула паром в лицо. Только потом наклонилась к котелку и начала жадно пить. Когда лошадь закончила, я прижался лбом к её шее. Мы постояли так с минуту. Затем я достал скребницу, начал водить лошадке по боку. Шерсть под рукой была тёплая, плотная и сбитая в войлок.

Буряточка стояла смирно. Я проводил скребницей вдоль хребта, потом круговыми движениями по бокам, вычесывая свалявшуюся шерсть. У забайкальских лошадей к зиме подшерсток густой нарастает, и если не вычищать, образуются колтуны. Нередко кожа потом под ними преет. Я нажал посильнее, выдирая клочья, а Буряточка только довольно косила глазом и тихонько всхрапывала.

Потом я присел, провёл рукой по ногам лошади, проверяя, нет ли ссадин. Поднял поочередно копыта. У забайкальской лошади копыта твёрдые, редко когда трескаются, даже по камням идти могут. Следом я проверил стрелку — эластичную часть копыта, там, где у человека была бы пятка. Похлопал лошадку по крупу, поднимаясь снова на ноги. Буряточка переступила, давая понять, что всё в порядке.

Я взял щётку и провёл ею по гриве, опять же, распутывая колтуны. Я знал, что некоторые казаки своим лошадям гривы заплетали, чтоб не путалась. Но мне всегда нравилось, когда грива свободно спадает по шее животного. Буряточка выгнула шею, подставляясь под щётку.

— Хорошо тебе, — усмехнулся я. — Стоишь, нежишься.

Она мотнула головой, будто поняла.

Сзади раздались шаги. Игнат Васильевич подошёл, присел рядышком на чурбак. Затем достал кисет, начал набивать трубку. Остальные лошади