Дянгу сел на корточки и заговорил с Чолой. Я мало что понимал. Старик слушал Дянгу, жевал, а потом вдруг засмеялся. Куски вяленой рыбы посыпались на пол, пока Чола страшно, почти безумно хохотал. Потом, также внезапно, старик успокоился. Вытер рукой слёзы и снова что-то сказал по-нанайски. Голос его в этот момент дрогнул.

— Чола говорит, что не хочет умирать. Что внук Чолу прогнал, когда Чола ослеп. Сказал, что старик обуза, пусть идёт к духам. А Чола не пошёл.

Я выругался. Вспомнил старейшину, его спокойный голос и слова о том, что «дух воет». Прогнал деда, а теперь просит чужих людей его упокоить. Чтобы самому руки не марать.

— Что делать будешь, казак? — спросил Дянгу.

Я посмотрел на Чолу. Он доедал рыбу, облизывал пальцы и словно не замечал нас больше.

— Заберем его в лагерь. Накормим, обогреем. А старейшине скажем, что дух упокоен.

Дянгу усмехнулся и покачал головой.

— Хитрый казак.

— С волками выть, отец, по-волчьи выть, — грустно ответил я.

Мы подняли старика, завернули в его рваньё и повели к лодке. Чола шёл с трудом, и едва ли осознавал происходящее. Но только когда мы дошли до оморочки, сзади кто-то засвистел.

Я обернулся.

К нам спокойно приближался мужчина, лет сорока.

У него было иссушенное, тёмное от ветра и дыма лицо, с глубокими морщинами у узких глаз. Мужчина был одет в кафтан из лосиной кожи, выкрашенной в рыжий цвет. От плеча до подола были нашиты железные подвески, глухо звякавшие при каждым шагом незнакомца. На голове он носил круглую шапку, а поверх неё настоящую корону с четырьмя железными рогами.

— Амба, — только и вздохнул Дянгу, глядя на шамана.

— Катадэ-катадэ, — елейным голоском пропел шаман. — Куда это вы, оленята, моего мертвечонка тащите?

Услышав его голос, Чола вдруг задрожал и обмяк в наших руках. Я чуть наклонился к Дянгу и шёпотом спросил:

— Что такое «катадэ»?

— Малыш, ребёнок, — ответил старик. — Убаюкивает Хэнгэки казака, в глаза не смотри Хэнгэки.

— Вы что, оленята, боитесь? — шаман приблизился к нам. Остановился метрах в пяти, с улыбкой оглядывая всех троих.

— Сперва хотим дедушку в лодку усадить, — спокойно ответил я. — А потом уже к тебе, шаман, на поклон идти.

— Кто ж на поклоны ходит, чужие трупы забирая? Мертвечонок мой, я тебе его не отдам.

Я сделал шаг вперёд, прикрывая спиной двух стариков. Дянгу сообразил сразу же, и двинулся дальше к лодке. Шаман только языком поцокал.

— Не хочешь ты дружить, оленёнок, — произнес он нараспев.

— Зачем тебе старый слепой дед? — усмехнулся я. Рука моя уже лежала на шашке.

— А тебе зачем? Неужто съешь? Белые люди страшные, сказки про них рассказывают, что людей с собой забирают и в печи запекают. Только маленьких совсем, они посочнее.

— Чола мне нужен, чтобы несчастный старик достойно свои дни прожил, а не среди мертвецом с ума сходил. У нас его обогреют, накормят. Если для работы какой сгодится, пристроят. Не сгодится, ну так не оголодаем, дедушку в беде не оставим.

Шаман вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на меня серьёзно, потом кивнул. От меня не укрылся короткий взгляд, что он бросил на мою шашку. Привык, видать, шаман, что все его боятся.

— Вот оно что, оленёнок. Думаешь добрым сердцем шамана расположить? Ну так и шаман добрый, тебе любой здесь скажет, — Хэнгэки обвел рукой кэрэны, набитые гробами. — Ты попроси меня по-хорошему, я мертвечонка тебе подарю.

Мне хотелось огреть шамана хотя бы рукоятью шашки, а не просить о чём-то. Но союзники были нам нужны, пусть даже и совсем слетевшие с катушек.

— Отпусти Чолу, Хэнгэки, — сказал я. — Ему с нами лучше будет. Пожалуйста. А потом поговорим с тобой. Я за помощью пришёл, и в долгу не останусь.

Хэнгэки вдруг захлопал в ладоши, совсем как ребёнок.

— Складно говоришь, оленёнок. Мне нравится. Забирай мертвечонка, только верни потом. Одна его душа уже умерла, две осталось. Когда все души умрут, принеси ко мне мертвечонка. Я отведу его к предкам.

— Спасибо, Хэнгэки, — я кивнул. Мне ещё предстояло разобраться во всём этом многообразии душ. — Ты заботился о нём?

«Насколько вообще сумасшедший может заботиться о старике,» — подумалось мне тут же. Хэнгэки, казалось, совсем потерялся в мире духов. В отличие от удаган Гэрэл, жившей вместе со своим народом и участвовавшей в жизни племени… этот человек, как будто бы полностью был оторван от мира людей.

— Оленёнок, ты о помощи просить хотел?

Я оглянулся. Дянгу уже погрузил Чолу в лодку и ждал меня. Я секунду поразмыслил, а потом махнул им рукой.

— Плывите без меня, я дорогу запомнил. Мне ещё с шаманом потолковать.

— Дянгу казака не оставит одного, — покачал головой старик.

— Чоле нужно в лагерь поскорее, — ответил я. — Не беспокойся за меня, казак нигде не пропадёт.

Несколько секунд мы со стариком играли в гляделки. Наконец, он не выдержал. Вздохнул, благословил меня на своём языке, и взялся за весла. Оморочка заскользила по воде, оставляя меня наедине с безумцем.

Я снова повернулся к шаману. Хэнгэки стоял всё там же, наклонив голову, будто прислушивался к чему-то, чего я не слышал.

— Пойдём, оленёнок, — сказал он наконец. — Раз пришел просить, проси у очага.

Я пошёл за ним. Тропа вилась между кэрэнов, я старался не смотреть на жуткие, лишенные окон домики. Хэнгэки шагал легко, чуть ли не пританцовывал.

Жилище его стояло прямо на сопке. Жил он не в фанзе, и не в шалаше, а в какой-то полуземлянке, крытой корьём и дерном. Дверь стояла низко, так что входить пришлось согнувшись.

Внутри пахло дымом и сушеными травами. В углу темнели берестяные короба, на шесте висел бубен, обтянутый оленьей кожей, с железными позвонками по краю. Под ногами лежали мятые, засаленные шкуры.

Хэнгэки уселся на одну из них, поджав ноги, и кивнул мне на другую. Я сел, положил шашку рядом, чтобы под рукой была. Шаман смотрел на меня долго, изучающе, потом кивнул на очаг.

— Вари, — сказал он коротко.

— Ты… знаешь, о моём даре? — понял я. Шаман кивнул.

— Давно тебя ждал, оленёнок.

Я поднялся, подошел к очагу. В чугунный котелок, закопченный до черноты, уже была налита вода. Рядом, на берестяных лотках, лежали припасы. Я перебрал их руками, прикидывая, что с чем делать.

Здесь была сушёная рыба: сом, судя по широким ломтям. Связка сушеной черемши, пахнущей остро и пряно. Были и коренья: сарана, да дикий лук. В отдельном берестяном туеске лежали комки сушеной травы. Я взял один, понюхал. Не узнать полынь было сложно.

— Соакта чолони, —