но живёт один. Он изгнанник, саман. Хитрый и злой. Но если он попросит духов, те послушаются. Тоже его боятся. И мороз ударит рано. Грязь схватится за ночь, тогда ваши кони пойдут.

У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил, что говорила удаган Гэрэл, на бурятской стоянке. Что зима приносит смерть многим. И теперь вот самому звать холода, самому просить мороз…

— А если не попросит? — спросил я.

— Тогда ждите, пока само замерзнет. Месяца два, может три. Никан раньше вас убьют.

— Значит, надо идти к шаману. Раз духи его боятся, он точно нам пригодится. Зиму раннюю кликать мы не будем, а вот от помощи не откажемся. Но давай вернёмся к твоим пятидесяти воинам.

Старик покачал головой.

— Не всё так просто, казак. Я же сказал, своих людей на смерть не отправлю. Просто так не отправлю. Золота у вас нет, а если и есть — что мне золото? Его здесь в реке полно.

Я насторожился.

— Золото?

— Русские, что до вас были, ситом мыли, мешками таскали. Пока богдойцы не пришли и всех не перебили.

— На Амуре дело было?

Старик махнул рукой.

— Да, на Амуре. Место я это знаю. Если живой останешься, покажу.

Я посчитал, что человека, который держится так важно, лучше не перебивать. Старик помолчал, а потом заговорил тише:

— Дед мой под той сопкой лежит, где Хэнгэки живёт. Иргэ… неупокоенный, по-вашему. Воет по ночам. Саман его прогнать то ли не может, то ли не хочет. Если ты, казак, его упокоишь, значит духи тебя любят. И мои люди с тобой не пропадут.

Я переглянулся с Дянгу. Тот молчал, угрюмо глядя куда-то на реку.

— Я казак, а не шаман, — сказал я. — Не умею духов упокаивать.

— Ты с Дянгу пришёл. Дянгу просто так никого не водит. Значит, духи тебя любят.

Дянгу вдруг подал голос:

— Он правду говорит. Дянгу старый, видел много. Этот казак — особый. Духи его знают. Если кто и сможет, то он.

Я выругался про себя. Чертовщина, опять чертовщина.

— Ладно, — сказал я. — Сделаю что смогу.

Старик кивнул.

— Деда моего Чола звали. Скажешь ему, что внук для него всё что мог, уже сделал. Что пора ему уже в могилу лечь. Может, послушает.

— А если нет?

Старик развел руками.

— Тогда сам с ним разбирайся. Ты же казак, у вас там свои боги есть.

Я вздохнул. Ну что ж, боги так боги. Я подумал, что пора бы уже привыкнуть к этой чертовщине. Но как-то не привыкалось.

Нанайцы дали нам берестяную лодку, что мы, казаки, звали оморочкой. Нос и корма у неё одинаковые, чтобы не разворачиваться на узких протоках. Я взялся за вёсла, а Дянгу сел на корму, чтобы править шестом на мелкой воде.

— Слушай, Дянгу, — спросил я. — А как этого старейшину зовут?

— Никак. Старейшина съел своё имя, вместе с оленьими потрохами. Чтобы порчу нельзя было навести.

— А раньше как звали? — усмехнулся я.

— Дянгу не скажет. Дянгу забыл, а если вспомнит, духи его накажут.

Я только вздохнул. Оморочка скользила по водной глади почти бесшумно. Её шершавое днище когда-то обожгли над костром, и кора стала скользкой, отчего не шумела, проплывая через траву и осоку.

— Ты знаком с этим Хэнгэки, отец? — не удержался я от новых вопросов.

Дянгу кивнул, понюхал носом воздух. Потом поглядел на меня пристально и коротко ответил:

— Амба.

Это слово я знал. Оно означало злого духа. Иногда злого человека, или просто несчастье. В общем, ничего хорошего не сулило.

К сопке подплыли, когда солнце уже перевалило за полдень. Дянгу ткнул пальцем в берег и я причалил. Потом вытащил оморочку на песок, благо весила она всего ничего.

Впереди, у подножия, стояли домишки. Вытянутые, узкие и заросшие травой, они отчего-то казались мне какими-то неправильными. Приглядевшись, я понял, что у домиков вовсе нет окон.

— Это кэрэн, — пояснил Дянгу, заметив моё замешательство. — Нанайцы там мертвецов оставляют.

Я огляделся и взялся за шашку. Шамана видно не было. И вдруг из одного из домишек донёсся низкий, тягучий вой.

Мы с Дянгу переглянулись, но болтать зря не стали. Только пошли на звук. Вой повторился, а потом перешёл в какое-то надрывное рыдание. Я вытащил из ножен шашку. Дянгу покачал головой:

— Стали только лесные духи боятся, казак. Мертвых ей не убьешь.

— А чем убьешь?

Он только рукой махнул. Иди, мол, сам разбирайся.

Перекрестившись, я подошёл к тому домишке, откуда доносились вой и рыдания. Рядом валялась битая посуда, берестяные короба, да гнилые сети.

Я распахнул деревянную дверь и заглянул внутрь. Кэрэн видать специально строили «лицом» к сопке, чтобы мертвецы не разбегались. Так что солнечный свет едва пробивался внутрь. Но мне хватило, чтобы увидеть расставленные по лавкам простецкие гробы. Слава Богу, заколоченные.

В самой глубине кто-то шевелился. Дянгу чиркнул огнивом и, запалив пучок сухой травы, бросил его внутрь. Как бы ни уважал я местных, с мерами пожарной безопасности у них точно было так себе.

Свет выхватил лицо древнего, сморщенного старика. Он сидел на куче тряпья, раскачивался взад-вперёд и выл. Горящая трава в деревянной постройке, кажется, его совсем не смущала. Я подошёл ближе, чтобы убедиться, что передо мной простой человек. Больной и одичавший, но точно не привидение.

— Эй, — сказал я. — Ты кто?

Старик замер, повернул голову на голос. Затянутые бельмом глаза даже на свет от горящей травы не реагировали. Я прошел дальше, затоптал огонь, от греха подальше.

— Чола? — спросил я.

Он закивал, замычал, потом протянул ко мне руки. Я подавил секундный порыв отшатнуться, и взял старика за исхудавшие ладони. Никакой это не дух. Живой человек. Просто брошенный, забытый, обезумевший от одиночества.

Я достал из сумки кусок вяленой рыбы и протянул старику. Тот вцепился в неё зубами и зачавкал. Значит, зубы на месте, не пропадёт. Да и вообще, старик был на удивление… чистым. Несчастным и голодным, но не грязным или опустившимся до совсем уж звериного состояния.

Не выходя наружу, я позвал Дянгу. Тот нехотя подошёл, теребя свои костяные амулеты.

— Дама Чола, — сказал он по-нанайски. «Дама» значило «дед».

Старик замычал в ответ и попытался встать, но ноги не держали. Тогда я подхватил бедолагу под руки. Чола как будто и не весил ничего.

— Никакой это не дух! — рыкнул я, хотя и понимал головой, что Дянгу тут не причём. — Просто старик. Голодный и слепой.

Дянгу почесал затылок.

— Нанайцы говорят, что дух. Давно говорят. Даже хоронить тут перестали.

— А он тут живёт. Бог весть уж сколько лет… и