тебя, оленёнок. Когда ты в прошлой жизни умер, когда из огня не вышел, она год горевала и сама затухла. Последовала сюда, за тобой. Подсказывала анкальын и помогала чем могла. А теперь, когда эгге девочки застряло в плохом месте, и ханя её в опасности.

Я молчал. В голове не укладывалось. Танюха? Но как? Умка говорила про дух какой-то бабушки, но неужто это была моя Танюха? Бред какой-то.

— Голубые глаза у неё, — тихо сказал Хэнгэки, будто подслушал мои мысли. — У этой ханя глаза всегда такие. Из жизни в жизнь.

— А что это за плохое место, о котором ты толкуешь?

— Буни. Мир духов. Но сам ты туда не пойдёшь, оленёнок. Не сможешь. Ты живой, а мир духов живых не пускает.

— А как же?

— Я пойду, — сказал Хэнгэки просто. — Я шаман, я между мирами хожу. Найду её эгге, поговорю, если надо — и приведу обратно. К утру твоя любимая и очнется.

Конечно, я сперва обрадовался. Но следом за надеждой сразу явилось и недоверие.

— А ты чего за это хочешь? — спросил я. — Просто так помогать не будешь, я понимаю.

Хэнгэки криво усмехнулся.

— Ты смышленый, оленёнок. Правильно понимаешь. Я тебе помогу, ты мне потом поможешь.

— Что надо будет делать?

— Не знаю пока, — шаман развел руками. — Духи скажут, когда придёт время. Может, через неделю, а может, через десять лет. Ты просто пойдешь и сделаешь. Товарищей твоих не коснётся этот должок, чести твоей не коснётся, совести твоей. Только сам ты помереть можешь.

— Согласен. Спасибо, Хэнгэки, — сказал я. А потом вспомнил о несчастном старике, которого Хэнгэки звал «мертвечонком». — Ты заботился о нём? О Чоле?

Шаман вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на меня долго и серьёзно.

— Заботился? — переспросил он тихо. — Я сторожил, оленёнок. Думал, он уже мёртв. Для меня он был мёртв давно.

Он помолчал, глядя куда-то в угол, где темнели берестяные короба.

— У Чолы три души было. Одна за одной уходили. Сперва вторая, умуруни, когда он ослеп. Не совсем ушла, но для мира людей он всё равно что умер. Первая, ханя, когда внук прогнал. Отказался от предка, а это грех. Одна душа у них на род была, и внук своим поступком её убил. Зато теперь хорошим лидером будет, бессердечным, расчетливым. Большим вождем станет. Но третья душа Чолы, эгге, осталась. Самая маленькая, самая слабая. Теплилась в нём, как уголёк в золе. Я её видел, и потому стерёг. Кормил, поил, от зверей отгонял. Думал: когда и эта уйдет, тогда и мертвечонок мой настоящим мертвецом станет. Можно будет в буни проводить.

Я слушал, не перебивая.

— А ты пришёл, — Хэнгэки покачал головой. — Посмотрел на него и сказал: «просто старик». Для меня он мёртвым был, для тебя — живым. Я и не подумал, что его можно просто… забрать. Накормить. Обогреть.

Он вдруг усмехнулся, но совсем не так, как раньше. Я не мог понять, было ли его безумие напускным и сейчас шаман сорвал маску. Или же на него это накатывало волнами. Но сейчас передо мной стоял совершенно разумный, пусть и немного печальный человек.

— Шаманы, оленёнок, между мирами ходят. Мы духов видим, мёртвых видим, а вот живых редко. Я с Чолой сколько лет рядом сидел, а живого в нём не замечал. Только эгге, последний уголёк. А ты заметил.

— Потому что я не шаман, — ответил я.

— Потому что ты человек, — поправил Хэнгэки. — Добрый. Редко такие встречаются, особенно в этих краях.

— Мало ли добрых людей мимо проходит? — спросил я.

Хэнгэки усмехнулся, качнул головой.

— Не каждый, оленёнок, в мёртвом живого увидит. Не каждый за стариком, от которого пользы никакой, согласится ухаживать да кормить. Не каждый мне в глаза спокойно смотреть будет, когда вокруг мертвецы лежат.

Он помолчал, потом добавил тихо:

— Ну всё, проваливай, оленёнок. А то ещё станут потом говорить, что Хэнгэки добреньким стал, в гости начнут ходить, девок своих водить, сватать меня. Пошёл прочь, оленёнок, пока я тебя не съел.

Я рассмеялся. Поклонился шаману, но злоупотреблять его гостеприимством не рискнул.

Слава Богу, дождь наконец-то закончился, когда я покинул Хэнгэки. Я пробирался через заросли осоки уже второй час, когда ветер донёс запах дыма. Людей тут быть не должно, сразу смекнул я. Слишком близко от Хэнгэки, которого так боялись местные. Я пригнулся, шашку из ножен вытащил и пошел на запах, стараясь ступать бесшумно.

За кустами, в ложбине у ручья, горел костёр. Возле него сидели двое. Я залег за поваленной лиственницей и стал наблюдать.

Они были страшными. Заросшие, как звери, да с лицами, обветренными до черноты. Одежда висела на них лохмотьями. На одном были рваные остатки серого арестантского халата с нашивками. Но куда хуже было то, что другой носил женский халат из рыбьей кожи. Богато расшитый синими узорами по подолу, с длинными кистями, какие я видел у нанайских женщин. Халат был ему велик, сидел мешком, но он его носил и носил с удовольствием. Грелся, видать.

У меня внутри всё сжалось. Не отдала бы женщина такой халат сама, будь она хоть трижды сердечной и жалостливой. Сразу стало ясно, что ублюдки убили кого-то. Первый потянулся, и я заметил, как безобразно халат был разорван на груди. Увидел засохшие пятна крови.

Они жарили на палках куски мяса. Жир шипел, когда капал в огонь. Рядом валялась свежесодранная шкура — с косули, должно быть. Ни палатки, ни шалаша вокруг не было. Только костер, двое мужиков и бабий халат на одном из них.

Я подполз ближе. В голове моей всплыли слова Хэнгэки, что убить придётся двоих белых.

— Сколько можно жрать, — прохрипел каторжник, поправляя на плече нанайский халат. Голос его был сиплым и простуженным. — Второй месяц по тайге мотаемся, ни хрена не знаем, куда идти. Языков местных не понимаем, они нас тоже. Как встретим кого, те сразу за оружие.

— А ты хотел, чтоб они нас с хлебом-солью встречали? — огрызнулся тот, что в арестантском. — Сами виноваты. Не надо было ту бабу трогать. Может, лодку бы дали, рыбой поделились.

— Заткнись, — рявкнул его приятель. — Баба та сама виновата, зачем орала. И халат тёплый, хороший. Видишь, греет.

Он засмеялся, и смех его был нехорошим, почти звериным.

— На каторге лучше было, — сказал каторжник, сплевывая. — Там хоть кормили.

— Ага, лучше. Ты ж оттуда и побежал, потому что лучше. Я вообще с Акатуя, там знаешь какие морозы? А тут тайга, дичь, рыба — живи не хочу. Было б только знать, куда идти.

— К морю пойдём. Там