Командир обошел орудие, постучал сапогом по тяжелому дубовому брусу основания и вдруг замер. Глаза его радостно блеснули.

— Не навесишь, говоришь? Это если рама в камень вросла. А ну-ка, зови плотников, Захар Игнатьевич! Пусть они под передние брусья, поверх больших клиньев, добавочные лежни забивают. А снизу мы балки углом подложим.

— Зачем это? — Старый воин недоверчиво нахмурился. — Она и так на честном слове держится.

— А затем! Мы всю громаду на дыбы поставим. Ежели передок над плитами еще выше задерем, рычаг-то при замахе в самый башенный пол упрётся, зато при ударе в небо выше снаряд взметнет. Хвост пращи чуть позже его отпустит, и полетит наш шар не в лоб, а по высокой дуге — аккурат за те самые сажени и прямо им на головы. Будет им и угол, и дальность, и погибель нежданная!

— О как, ну может быть… — Комендант почесал затылок. — Ты уж тут разумней меня, Елизарка. Делай, как сказал. Сейчас же тебе всю плотницкую артель Дерябы пригоню, а ты им объяснишь, что да как.

Прошло не больше часа. Под дружные крики плотников дальнемёт, наконец, задрал «морду» к небу. Рама, подпёртая толстыми лежнями, замерла, словно бык, приготовившийся к прыжку. Теперь балка-упор, обмазанная ворванью, смотрела не в «лоб» врагу, а в самое небо.

Елизар проверил натяжение воловьих жил — пучок канатов гудел, как тетива гигантского лука.

— Ну, ребятушки, — выдохнул он, — теперь рычаг ударит круче, и снаряд пойдёт свечой. Главное, чтоб станину из кладки не вырвало от такой отдачи. Онфим, зажигательным заряжай!

Подносчик бережно уложил в мешок-кожеток керамический шар. Фитиль не стали обрезать вовсе и подожгли какой был.

— Готовься! — гаркнул командир и сам взялся за рычаг спуска. — Выстрел!

Удар молота по чеке — и дальнемёт «брыкнулся». С оглушительным треском, от которого заложило уши, метательная балка врезалась в перекошенную раму. Казалось, что вся башня дрогнула. Снаряд взмыл круто вверх, в самую черноту неба. Расчёт и все, кто стоял в это время на башне, затаили дыхание, глядя, как красная точка описывает небывалую, высокую дугу, перелетая все прежние метки.

— Летит… — прошептал Игнатьевич. — Гляди, Елизар, перевалил! За третью линию ушёл!

Шар рванул в высшей точке своего полета, прямо над сердцем вражеского стана. Керамика разлетелась с сухим звоном, и ночное небо на миг расцвело ядовито-ярким огненным цветком. Сотни пылающих брызг обрушились на землю, накрывая один из вражьих пороков липким, неугасимым пламенем.

— Ура-а! — раскатисто понеслось над стенами. — Попали!

— Бейте, ребятки, поджигайте второй! — гаркнул радостно комендант. — А потом палите всё, до чего дотянетесь.

Ещё пять снарядов выбросил расчёт Елизара, надёжно накрыв тот пятак, где теснились большие вражьи машины. Пылала подкатная башня, занялся пламенем таран. Командующий датским войском, видя, как его планы в буквальном смысле сгорают, отдал приказ о немедленном штурме. Под хриплый рёв сигнальных рогов по выровненной загодя дороге двинулись облепленные людьми уцелевшие громады. Вражья рать, сбившись в десятки и сотни, катила осадные сооружения, тащила лестницы, связки фашин и плетёные щиты. Под градом стрел и тяжёлых болтов, летящих со стен, ров завалили всяким хламом и телами павших. Поверх этого жуткого месива бросили брёвна, стягивая их коваными скобами. Оставшаяся башня и таран, скрипя густо смазанными осями, вползли на этот настил и покатились к самим укреплениям. В мёртвой тишине, наступившей после первого столкновения, послышался глухой, нутряной удар тяжёлого бревна в кованую сталь ворот.

— Старшой, таран в затишье подстенном! — истошно крикнул Тишило, указывая вниз. — Нам его отсюда не достать!

— Выбивай рамные брусья! — приказал Елизар, хватаясь за рычаг. — На прямую наводку переходим, пока башня не закатилась! Онфим, сразу три шара в кожеток клади! Фитиль не запаливать!

Сработал спуск. Тяжёлая балка с жутким стоном врезалась в упор, и керамические снаряды, пролетев всего несколько саженей, с треском разлетелись о грудь осадной башни. Чёрная, густая жижа фонтаном брызнула во все стороны, вмиг пропитав сухие шкуры и свежее дерево штурмовой махины. Датчане внизу даже не успели понять, чем их окатило, как сверху со свистом прилетели две горящие стрелы. Башня не просто загорелась — она вспыхнула вся целиком, снизу доверху, превратившись в гигантский факел.

У датчан, запертых внутри тесного деревянного короба вверху, выбора не осталось: либо заживо сгореть в утробе махины, либо прыгать на русские клинки. Клацнули железные части перекидного мостика, и с диким, нечеловеческим воем на стены посыпались живые факелы. Перекидной мостик осадной башни, уже охваченный пламенем, рухнул на парапет, и по нему, спотыкаясь и толкая друг друга, рванули те, кто еще мог бежать.

— В мечи их! — перекрывая гул пламени, рявкнул Захар. — Не давать им продыху! Скидывай гадов, пока не обгорели!

Зрелище было страшным. Из густого дыма и огня, кашляя и хрипя, на стену лезли те, кто успел выскочить из горящей махины. Один датчанин в прокопченном доспехе, с лица которого лохмотьями свисала паленая кожа, упрямо перевалил через зубцы и замахнулся секирой, но тут же повалился ничком — едкий дым выжег ему легкие раньше, чем достал наш клинок.

Русские воины, пряча лица за щитами от нестерпимого жара, короткими тычками мечей и рогатин сталкивали горящих врагов обратно в ров. Те падали вниз тяжелыми мешками, сбивая с лестниц своих же товарищей. Копьями работали быстро и брезгливо, как чистят навоз: поддел под щит, навалился плечом — и в пустоту. Осадная башня за спинами атакующих окончательно осела. Сухое дерево трещало, как в кузнечном горне, и подстенное пространство заполнилось воплями тех, кто оказался заперт под рухнувшими перекрытиями.

Штурмовые лестницы скрежетали по крепостной стене, впиваясь в стыки камней железными крючьями. Датчане лезли густо, один за другим, прикрывая головы широкими щитами, по которым градом барабанили болты, камни и стрелы.

— Рогатины! — надсадно орал Малюта, упираясь сапогами в зубец. — Твердило, Деряба, с рогатинами сюда! Поддевай за продолины! Разом навались! Дава-ай!

Верхние концы лестниц, торчавшие над парапетом, подцепляли длинными коваными ухватами. Двое-трое защитников, багровея от натуги, толкали их от себя. Снизу неслось бешеное рычание, а затем — короткий миг невесомости и протяжный, затихающий крик, когда тяжелая древесина вместе с облепившими её людьми медленно заваливалась назад. Лестница обрушивалась в ров, калеча и раздавливая тех, кто только готовился к подъему. Но на место одной упавшей тут же вставала новая. Враги лезли остервенело, карабкаясь по телам своих павших. Сверху на них летели тяжелые брёвна, дробя головы и сминая щиты как яичную скорлупу. Слышался только хруст ломаемого дерева и костей,