Новгород, и теперь всё это добро перекочевало в руки захватчиков. Кнорр Свена обещал осесть в воду по самый планширь.

В этом кровавом хаосе никто не заметил мальчишку-вепса. Он забился под перевернутую лодку у самого берега, оцепенев от ужаса, пока совсем рядом топтали мокрую землю обтянутые грубой кожей ноги чужаков. Когда пламя перекинулось на ладейные сараи и едкий дым надежно скрыл прибрежные кусты, малец, захлебываясь рыданиями, выскользнул из своего укрытия. Он бежал, не разбирая дороги, оскальзываясь на корнях и задыхаясь от холодного воздуха. Лишь один раз он оглянулся на черные столбы дыма там, где еще днём была его жизнь, и скрылся в густой чаще. Мальчишка знал эти тропы. Выше по течению, за излучиной реки, стояла крепкая усадьба, заложенная ушкуйником Радятой Щукарём. Радята был человеком крутым, к набегам привычным, и под его рукой всегда держалась пара дюжин тертых жизнью руссов, готовых по первому зову взяться за мечи. Мальчишка бежал сквозь ночной осенний лес, разрывая легкие, неся единственную весть: на Свирь пришла смерть, и у этой смерти шведское лицо.

Он вывалился из кустов перед воротами усадьбы Радяты, когда солнце едва поднялось над верхушками леса. Усадьба Щукаря стояла на высоком яру за речной излучиной: мощные срубы жилых изб и клетей, обнесенные плотным частоколом в два с лишним человеческих роста. Над тяжелыми дубовыми воротами и по углам высились дозорные башенки, а из-за ограды виднелись маковка и крест небольшой деревянной церквушки. На берегу, под защитой башен, стояли два больших ладейных сарая, где хранились ушкуи.

— Стой! Кто таков?! — донеслось с воротной башни. Дозорный прищурился, разглядывая оборванную фигурку внизу, и тут же обернулся во двор: — Радята! Тут малец с вепсовского погоста, весь в саже!

Тяжелая створка ворот приоткрылась. Мальчишка влетел внутрь и рухнул в грязь двора. Радята, сидевший на крыльце с топором в руках и неторопливо водивший по нему бруском, медленно поднялся навстречу. Это был крепкий, косматый муж с лицом, изрезанным шрамами от старых стычек с чудью и свеями. Жилистый, широкий в плечах, облаченный в поношенную, но добротную стеганку, он походил на матерого лесного медведя, которого разбудили раньше срока.

— Чей будешь? Почему так рано и не на лодке? — Голос Радяты прозвучал низко и грозно. — Говори толком, чего запыхался?

— Свеи, дядька Радята… — Малец схватился за грудь, ловя ртом воздух. — Пришли со стороны озера. На двух кораблях. Один пузатый, другой узкий, как щука… Сами в железе, всех рубят! Погост горит!

Радята стремительным шагом пересек двор и взлетел на дозорную башню. Он вгляделся в сторону устья. Там, за густой стеной ельника, небо подернулось сизой дымкой — не туман, а едкая гарь, которую начал разгонять поднявшийся ветер.

— Два корабля, говоришь? — Щукарь обернулся к парню, и глаза его недобро блеснули на суровом лице. — Один пузатый, другой узкий, как щука? Шнека и кнорр. Значит, за добычей пришли. Думают, устье Свири — это их задний двор, а у вепсов запасов изрядно для отдачи собрано. И как только они через Орешек прорвались… — Он сплюнул с башни и гаркнул так, что задрожали створки ворот: — Васятка, коня! В Ладогу к воеводе! Лети стрелой! Скажешь: свейская шнека и кнорр грабят погост вепсов. Пусть воевода выводит ладьи к озеру, ловить их на выходе. А мы их здесь, со Свири, подожмём! Ильюха, бегом на колокольню, бей в набат! — скомандовал он, спрыгивая с лестничного хода. — Бей без передыха, чтоб во всех заимках оружно встали!

Молодой парень рванул к деревянной церквушке. Через мгновение над усадьбой и притихшей Свирью поплыл тревожный звон. Металл гулко бил в край колокола, разнося весть о беде по окрестным лесам. Радята знал: этот звон услышат. За болотом стоял двор Никиты Хромого с пятью сыновьями — те враз натянут кольчуги и снимут со стен дедовские мечи. В протоках ладили свои дела еще несколько ватаг ушкуйников, у которых под рогожей всегда наготове и шлемы, и каленые сулицы. На набат они придут быстро, и придут во всеоружии.

Двор усадьбы во мгновение ока превратился в растревоженный улей. Из изб, испуганно вскрикивая, выбегали бабы; они на лету подхватывали детей и уводили их вглубь подворий, пряча в дальних клетях. Слышалось хлопанье тяжелых дверей и торопливый топот по подмерзшей грязи. Из людской и амбаров выскакивали мужики, на ходу затягивая ремни на кольчугах и надевая шлемы. Каждый сжимал в руках привычное железо: кто тяжелый меч, кто калёную сулицу или лук.

Радята стоял посреди этого хаоса, словно незыблемая скала. Он подхватил прислоненный к крыльцу тяжелый щит и привычным жестом проверил, легко ли выходит из ножен клинок.

— Отворяй ладейный сарай! — перекрывая суматоху, гаркнул он что есть сил. — Ушкуй на воду! Крючья, луки, сулицы — всё на борт! Живее, браты́! Поглядим, как этот пузатый кнорр на наших мелях бортами заскрежещет! На Свири не Ладога — здесь он нам как жирная утка под выстрел подставится!

Мужики слаженно бросились к берегу. Тяжелые ворота сарая поддались с протяжным скрипом, и из темноты дощатых стен показался острый нос быстроходного судна.

Глава 11. Правь к своему Эрику, гут

Шнека Тильвара входила в устье Волхова под серым, низким небом. Ветер гнал по реке холодную рябь, а впереди, на высоком мысу, уже проступали суровые очертания Старой Ладоги — каменные стены и мощные башни, возведенные еще при Олеге.

На подходе к пристаням путь кораблю преградили две новгородские ладьи. Они вышли наперерез уверенно, выставив по бортам ряд ярко раскрашенных щитов. Едва Тильвар приказал сушить вёсла, как ещё пара таких же ладей бесшумно зашла шнеке в корму, отрезая путь к отступлению и беря шведов в клещи. На носу головного судна поднялся сотник в чешуйчатом доспехе, опираясь на тяжелую сулицу.

— Стой, свей! — зычно крикнул он, перекрывая плеск воды. — Ладога нынче гостей без спроса не жалует! По какому делу правишь к нашему берегу?!

Тильвар поднялся на корме, показывая пустые ладони.

— Я кормчий Тильвар с Готланда! — Голос его был тверд. — Иду к воеводе Ладожскому и к тому, кто гостем в ваших землях живёт, — к Эрику Тишайшему, сыну великого Эрика, истинному королю Швеции. У меня вести, за которые ваш князь отвалил бы добрую горсть серебра!

Вои на русских ладьях переглянулись. Имя изгнанного короля подействовало как пароль. Через час шнеку пришвартовали у нижнего посада, и Тильвара под конвоем провели через массивные ворота крепости.

В гриднице пахло воском, кожей и холодным камнем. За длинным столом при свете масляных