кем-то другим? По какой причине? Как это письмо оказалось на столе у Сталина? Послано обычной почтой? Ведь она в СССР работала исправно. Ее слаженность была гордостью и достижением Наркомата, а с апреля 1946 г. Министерства связи СССР. Шостакович мог легко отправить письмо в Кремль, как это делали миллионы советских граждан, купив конверт, наклеив марку, написав адрес и фамилию адресата «куда, кому» (Москва, Кремль, товарищу Сталину) и обратный адрес «от кого» (Москва, Центр, улица Кирова, 21). Можно было бы поиграть в конспирацию и опустить письмо в любой почтовый ящик, которыми изобиловали московские улицы. Или для вящей безопасности почтового отправления, отстояв очередь, сделать это лично в окошке с надписью «Заказная корреспонденция» другого отделения связи. Оплатить установленный тариф и взамен получить квитанцию. Еще одной формой связи была заказная почта с уведомлением. Отправителю, заполнившему бланк, гарантировалось, что экспедиция ЦК ВКП(б) на Старой площади возвратила бы ему казенную справку о получении его письма. В случае с почтовой корреспонденцией гражданина ШДД была одна деталь, связанная с московской географией. На улице Кирова (бывшей и нынешней Мясницкой) он с 1943 г. жил (дом № 21) почти напротив здания Главного московского почтамта (дом № 26). Отправителю не пришлось бы ехать на трамвае или спускаться по эскалатору на подземную станцию метро. Нужно было всего лишь перейти улицу и войти в серое здание венского модерна. 27–28 мая 1946 г., в зависимости от наличия очереди и времени дня, его письмо к Сталину быстро бы ушло по назначению.

Каждый год количество писем Сталину увеличивалось если не в геометрической, то в арифметической прогрессии. Какова была вероятность, что в этом потоке письмо быстро дойдет до адресата, а, главное, будет ему доложено? Микроскопическая. Ведь экспедиторов в почтовом отделении на Старой площади никто не предупреждал о том, чтобы следить за получением письма от гражданина Шостаковича и немедленно доложить о нем начальству. Увы, приходится сделать вывод о том, что отправка открытой почтой письма с подобным содержанием, да еще с полусекретной информацией и с упоминанием таких людей, была бы эпистолярным суицидом. А сумасшедшим ШДД никогда не казался.

Второй вариант этого почтового приключения мог быть разыгран по месту постоянной работы композитора или в кабинетах общественной организации, с которой он был профессионально связан и числился членом Президиума ее Оргкомитета. В случае выбора подобного решения, ШДД попросил бы официальный бланк с грифом Московской государственной консерватории и напечатал бы текст, который начинался бы словами: «Сегодня я говорил по телефону с тов. Л.П. Берия». Затем профессор пришел бы в канцелярию директора консерватории, своего давнишнего друга профессора Шебалина. Виссарион Яковлевич, конечно, пошел бы навстречу композитору и помог бы отослать письмо в качестве полуофициального документа консерватории и для этой цели выдал бы конверт с грифом государственного бюджетного учреждения культуры. Вполне вероятно, что он с восторгом бы отнесся к его оптимистическому содержанию, этому очередному сталинскому чуду и искренне порадовался бы за товарища. А возможно, испытал бы определенную зависть. Допустим, что произошло именно так. Письмо отправили из канцелярии директора консерватории. Но такой сценарий означал бы ведомственный абсурд, который в столь чувствительной к бюрократическим нюансам, административным юрисдикциям и пределам полномочий системе, каковой была советская, не ускользнул бы от читчиков письма в Особом секторе. Московская государственная консерватория была «предприятием» Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР. Записка, подписанная профессором консерватории, в случае появления вопросов или необходимости уточнения ее содержания могла бы быть возвращена в секретариат комитета или в ту же консерваторию. В процессе частичной или целиком и полностью верификации информации о решении Сталина, о письмах к Берии и звонках от Берии эта тайная история могла бы стать достоянием третьих лиц. Формально секретным письмо не было. Но ведь монаршая милость по отношению к Шостаковичу не рекламировалась, на полосах «Советского искусства» о ней не сообщалось, а потому как минимум гриф «Не для публикации» и «Для служебного пользования» на этом письме все-таки подразумевался. Да и вряд ли сам ШДД был бы счастлив от разглашения в стенах консерватории доверительного характера своих взаимоотношений со всемогущим Маршалом Советского Союза Лаврентием Берией.

Следующей по счету организацией, спонсирующей доставку письма Шостаковича Сталину, мог бы стать Союз советских композиторов СССР. По линии своей общественной работы композитор имел право отправить письмо через канцелярию Оргкомитета ССК СССР из здания на 3-й Миусской улице, 4–6. ШДД был не просто рядовым членом союза, а принадлежал к правлению и его Президиуму – узкому кругу руководства, своеобразному генеральному штабу советского композиторского фронта. Проехав светлым майским днем на своей автомашине М-1 или на трамвае «Аннушка» по Бульварному кольцу, а затем пройдя пешком по улице Чехова… Или на метро от станции «Кировская» до станции «Маяковская» или «Белорусская» с пересадкой на станции «Охотный Ряд», а затем пешком до серого дома-крепости. Здесь бы он проделал ту же самую работу с бланком, конвертом и отправил бы письмо через канцелярию родного Союза композиторов. В данном случае если не престарелый председатель Оргкомитета Рейнгольд Глиэр, который в силу преклонного возраста и болезней на работе появлялся редко, то его молодой, жизнерадостный и деятельный заместитель Арам Хачатурян, очаровательный председатель Музфонда Вано Мурадели, а тем более близкий соратник композитора и директор Музфонда Левон Атовмян также от души порадовались бы счастливому разрешению квартирно-дачно-денежных вопросов близкого соратника и единомышленника. Заметим, что получаемая не по линии Комитета по делам искусств (через консерваторию) и не через Союз композиторов и Музфонд пятикомнатная квартира (в действительности это будут две квартиры, соединенные в одну) решила бы вопрос с жилплощадью для семей нескольких композиторов, которые годами, если не десятилетиями простаивали в бесконечных и неподвижных очередях ожидания. Таких по Москве были десятки, если не сотни. Однако письмо не было отправлено и по линии общественной работы композитора. Так как же оно попало на стол с зеленым сукном в кремлевском кабинете вождя с видом на колокольню Ивана Великого?

Вероятно, потомки так никогда не узнали бы разгадки того, как это уникальное письмо оказалось в Кремле. Уникальное потому, что оно перечеркивает жирной крестовиной тот гротескный и в чем-то карикатурный образ композитора-мученика, внутреннего эмигранта, латентного антисоветчика, антисталиниста, «совести нации», «великой души», образ ранимого и раненого гения, который десятилетиями, обняв пресловутый чемоданчик с тюремными принадлежностями, ждал на ступеньках лестницы у железной двери лифта неминуемого ареста, железных нар в тюремной камере, ночных многочасовых допросов, приговора бессудного суда, «тройки» или особого совещания и товарного вагона в гулаг. Как один документ может перевесить тонны легенд и мифов развесистой клюквы! Итак,