то они ничего не знают о принятом решении: «Москва Кремль Землячке Приехали Фрунзе испытываем большие трудности помещения не приготовлены сидим вагоне просим ваших указаний помощи». Не получая ответов, 5 октября Гольденвейзер, Ашрафи, Штейнберг и Садыков шлют Землячке новую правительственную телеграмму: «Целях обеспечения зиму композиторов их семей как местных так эвакуированных получили разрешение заготовок продуктов кара калпакии тчк обратились храпченко глиэру атовьмяну просьбой выделить узбекскому музфонду эту цель двести тысяч оборотных средств ответ нет срывается снабжение убедительно просим вашего согласия»[172].

Московская линия была прямо противоположной желаниям и чаяниям ветеранов. Шла подготовка к тотальной замене кадров, в том числе к их омоложению. Старики в Москве были не ко двору. Чем дольше бы они оставались в эвакуации, тем лучше для намеченной кадровой перестройки. Асафьев избрал дорогу мученической верности Петербургу-Ленинграду. В страшные дни и ночи варварской нацистской блокады он жил и трудился в условиях голода и холода родного города. Мясковский оказался у подножия Памира. В создавшемся вакууме шансы профессора Шостаковича на триумфальный въезд в Москву оказались высокими как никогда. Влиятельных оппонентов у ШДД не было. Союзников хоть отбавляй. 26 октября Шостакович, А.В. Александров, Гедике, Ойстрах, Козолупов, Шебалин, Кабалевский, Н.М. Данилин, К.А. Кузнецов, Юдина, Райский, Петренко, Цыганов, Борисовский, Гинзбург, Евсеев и Способин (именно в такой последовательности) через голову Землячки обращаются с коллективным письмом к первому заместителю председателя СНК СССР Молотову. В письме отмечается, что Московская консерватория оказалась «в чрезвычайно критическом положением». В Саратов прибыло незначительное количество студентов и педагогов, «подавляющая часть которых не в состоянии определить лицо Московской Консерватории как центра русской музыкальной культуры». Ударение было правильно проставлено на прилагательном «русская». В то же время Московское отделение консерватории полностью обеспечено педагогами высокой квалификации по всем специальностям. Здесь будет обучаться свыше 300 студентов, «сохранится один из ценнейших музыкально-педагогических коллективов нашей страны, силами которого будут обеспечены дальнейшее развитие русской музыкальной культуры и подготовка молодых музыкальных кадров». Снова и неслучайно выделяется «русская музыкальная культура». «Советское» блистало своим отсутствием. Молотов, который, разумеется, был в курсе новой государственной кадровой политики, без обиняков поддержал этот призыв и дал приказ: «Надо открыть консерваторию в Москве»[173]. 26 октября Храпченко предсказуемо и беспрекословно поддерживает это решение. 27 октября он докладывает первому вице-премьеру о том, что в настоящее время в Москве уже собралось значительное количество профессоров, преподавателей и слушателей МГК имени Чайковского, большинство которых не имеет соответствующей работы. Считает необходимым возобновить работу в Москве отделения МГК. Кстати, по этому вопросу имеется аналогичное письмо Шостаковича, Александрова и других музыкальных руководителей консерватории. В тот же день Молотов ставит формальную точку в этой затянувшейся истории: «С т. Землячкой. Согласен Молотов». Вердикт оказался окончательным и обжалованию не подлежал[174]. 27 октября распоряжением СНК СССР за № 20483-р учебные занятия в консерватории имени Чайковского были разрешены в Москве со 2 ноября. Примечательно, что питерский профессор Шостакович оказался главным лоббистом открытия Московской консерватории, исходя из наличных кадров, но без присутствия в Москве директора Гольденвейзера. Подпись ШДД стояла первой в сугубо московском манифесте. Понятно, что это свидетельствовало о его непререкаемом статусе, фактически предопределяло то, что он станет штатным профессором Московской консерватории. Остальное было деталями, которые решались в т. н. «рабочем порядке». Землячка была поставлена перед фактом, хотя она, разумеется, нисколько не возражала против такого признания роли и места композитора в царстве советской музыки и музыкального образования, или, как тогда начали все чаще говорить, в «русской музыкальной культуре».

Переворот в Московской консерватории стал главным событием московской осени 1942 г. Пока бушевала кровопролитная битва народов в Сталинграде, трубадуры советской эпохи под водительством Шостаковича дрались за перераспределение начальственных кресел в главной музыкальной alma mater Советского Союза. А что старик Гольденвейзер? Он был свергнут совершено молниеносно. Заочно. Явочным порядком. Не успев воскликнуть: «Ах!» Путч закончился в мгновение ока и полной победой заговорщиков. Узнав об этом, 27 октября ошарашенный Александр Борисович шлет Землячке телеграмму по поводу своего увольнения из ректорского кресла:

«Из Ташкента

т. Гольденвейзер

Молния, Москва, Кремль – т. Землячке

В результате самоотверженной работы Комитет снимает с директорства. Глубоко оскорблен. Прошу Вашего заступничества. Прошу очень телеграфировать решение. Гольденвейзер».

Землячка оказалась застигнутой врасплох и обратилась к начальнику Агитпропа. Она понимала, что Храпченко спрашивать бесполезно. Ветер дует из кремлевского кабинета, а Старая площадь лишь держала в руках опахало для разгона высочайших мнений: «Т. Александрову. Очень прошу сообщить мне решение. Направляю согласно договоренности. Землячка. 27.Х». Розалии Самойловне намекнули, чтобы она не беспокоилась. Что она и сделала. Ей осталось заниматься вопросами снабжения и питания эвакуированных композиторов и музыкантов. 4 декабря она посылает телеграмму первому секретарю Саратовского обкома ВКП(б) Павлу Тимофеевичу Комарову: «Московская консерватория испытывает затруднения питания учащихся отсутствия транспорта для вывозки овощей тчк. Прошу Вас оказать Консерватории необходимую помощь транспортом»[175].

После назначения Шебалина на должность директора Московской консерватории и утверждения в штате профессора Шостаковича к переезду из Ленинграда в Москву стал готовиться Асафьев. Делалось это по настоянию критика, театроведа и балетоведа Владимира Ильича (Вольфа Гильковича) Голубова-Потапова, который вместе с Альфредом Иосифовичем Бассехесом был либреттистом балета Асафьева «Милица» (госзаказ музыки на югославскую тему). В годы войны Потапов служил корреспондентом газеты Северного флота «Краснофлотец». Был другом Михоэлса и одновременно тайным агентом НКВД. Оба будут раздавлены грузовой машиной в Минске в январе 1948 г. «Курирование» Голубовым-Потаповым единственного русского советского академика-музыканта было красноречивым. Сам Асафьев так теоретически объяснял необходимость переезда в Москву: «Хотелось бы дождаться дома полного освобождения родного города от блокады, но не менее дорога была мне и Москва: в Москве возник памятный мне псевдоним Игорь Глебов, в Москве, в день заседаний накануне празднования 15-летия Великой Октябрьской революции, прозвучал впервые третий акт моего героического балета „Пламя Парижа“. […] Никогда не забудем первого утра в Москве и сердечной товарищеской встречи утром, в помещении ССК и на квартире у дорогого Р.М. Глиэра»[176]. Новый, 1943 г. будет отмечен музыкой благодарного Асафьева к «Русской реке», созданной для ансамбля песни и пляски НКВД.

Победа в войне и визит Рафаэля Кубелика

День Победы 9 мая 1945 г. Шостакович отметил очередной программной статьей. Она была опубликована 10 мая в праздничном номере «Советского искусства». В статье «Источники силы» автор шесть раз упомянул и обильно процитировал Сталина. Тем самым дал ответ на поставленный вопрос: кто же являлся главным источником силы и победы? Шостакович провозглашал: «Мы должны были победить. Нас осеняло знамя Ленина, к победе нас вел