— Зверюшки, говорю же, — грубо повторяет Кард. — Сидят и ждут, когда мы придем поужинать. А ты, предательница, лучше не суйся, пока не решили, что с тобой делать. Мирель еще добрая, что вообще пускает тебя сюда.

— Вы так спокойно об этом говорите только потому, что люди еще не пришли, — резко отвечаю я, складывая руки перед собой. — Но когда придут…

— Когда придут, — обрывает меня Мирель, и в ее голосе наконец появляется твердость, — мы покажем, на что способны. Ты слишком недооцениваешь нас. Эзар всегда был прав. Мы выше людей. Всегда были выше. А ты все испортила, предав нас в тот момент, когда должна была выбрать своих. Кард прав, я слишком добрая… к твоему счастью.

— Если ты так презираешь меня, почему вернула?

— Мне нужно было проверить свои способности, — отвечает она без колебаний. — Как видишь, они работают.

— Способности? Ты пережила осушение?

Мирель улыбается едва заметно.

— Я пережила не одно осушение, Селина. Как и все, кто остался и решил больше не жить по старым правилам. Или ты думала, что мы и дальше будем голодать, как раньше, ждать милости от леса, вымаливать у людей крупицы, довольствоваться остатками? Прежняя жизнь закончилась. Век, когда эриды были изгоями в этом мире, тоже.

Кард наконец отрывается от нее, но только затем, чтобы встать рядом, опираясь бедром о стол и глядя на меня с откровенным удовольствием, как на драку, которая его развлекает.

— Либо мы жрем, либо нас режут. Мне, честно говоря, надоело быть вторым вариантом.

Я перевожу взгляд с него на Мирель, и в этот миг особенно ясно понимаю, что передо мной уже не просто правительница Луциора и не просто старая хладница, привыкшая выбирать жесткость, а кто-то, кто переступил черту так давно, что больше не видит ее под ногами. И хуже всего не то, что она говорит это с убежденностью, а то, что в чем-то она права, потому что голод действительно ломает, страх действительно превращает в зверя, люди действительно нас ненавидят, но между выживанием и этим есть грань, и она ее уже не просто стерла, а выжгла дотла.

— Ты ведешь нас к войне, — произношу я, сжимая челюсть и глядя прямо на Мирель, которая лишь слегка приподнимает бровь, принимая мои слова спокойно и без малейшей реакции. — Не к охоте, не к выживанию. К войне. И если она начнется, в ней умрут все, и люди, и эриды, и ты это знаешь.

— Война уже давно идет, Селина, просто раньше мы делали вид, что не замечаем ее.

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только слишком тяжелым дыханием Карда, который явно все еще недоволен тем, что я помешала им. А я стою посреди комнаты и понимаю, что пришла сюда за ответом, но получила не ответ даже, а объявление новой власти, в которой людей держат в клетках, Каин возвращается не таким, каким умер, а Мирель смотрит на все это с ледяным спокойствием эриды, уверенной, что история наконец повернулась в ее сторону. И это злит. Она играет в какие-то игры, в которые мы с Каином замешаны, а я не хочу играть по ее правилам.

— Ты специально забрала у Каина жалость? Хотела, чтобы он превратился в безжалостное оружие, которое можно направить куда угодно, лишь бы оно служило твоим целям?

— Я предложила ему выбор, Селина, — отвечает Мирель, смахивая с белоснежного рукава невидимую пылинку. — Он выбрал сам. И выбрал тебя. Не жди, что я буду оправдываться за то, что он сам отдал.

— Верни обратно, — требую я, повышая голос. — Верни, как было. Ты забрала, ты и вернешь.

— Это невозможно. Чувство уже вросло в тебя, и я не могу вырвать его обратно, не убив при этом. А теперь уходи, и не мешай нам закончить начатое.

Она тянется к Карду, снова притягивая его к себе, будто меня здесь уже нет, будто мой гнев и мои слова ничего не значат. Я несколько секунд смотрю на них, раздраженно выдыхая, а в следующий миг уже перестаю думать.

Резко подаюсь вперед, хватаю Мирель за косу, наматываю на кулак и дергаю на себя. Она теряет равновесие, падает на пол, а я наваливаюсь на нее сверху, прижимая к полу коленями, и обеими руками вцепляюсь в ее горло.

— Ты найдешь способ вернуть Каина обратно, — рычу я ей в лицо, придавливая сильнее и глядя прямо в фиолетовые глаза, но в следующую секунду внутри меня происходит что-то странное. Навязчивое, липкое желание внезапно заполняет грудь, заставляя пальцы ослабить хватку на ее горле. Я пытаюсь удержать контроль, однако рука уже предательски соскальзывает, и вместо того чтобы продолжать давить на Мирель, я сама вцепляюсь себе в горло, сжимая собственную шею с такой силой, что ногти впиваются в кожу.

Я рвано хватаю воздух, пытаясь силой воли отодрать собственные руки, но они не слушаются, словно внутри меня кто-то перехватил нити и тянет за них с холодным удовольствием.

Мирель лежит подо мной, и просто внимательно смотрит, пока я сползаю с нее набок. Перед глазами начинает темнеть, тело выгибается, пальцы сжимаются еще сильнее, и я уже задыхаюсь по-настоящему, когда хватка вдруг резко слабеет.

Я жадно втягиваю воздух, кашляя и хватаясь за грудь, пытаясь отдышаться. В этот момент тяжелый удар раздается где-то сбоку. В глазах все плывет, но я упираюсь ладонью в пол и кое-как поднимаю голову.

И вижу Каина.

Он стоит у стены, вдавив Карда в камень, прижав его за горло так, что ноги того едва касаются пола. Эрид хрипит, пытаясь оторвать пальцы, но в следующий момент Каин резко отпускает его, только для того, чтобы тут же ударить кулаком в живот. Кард сгибается пополам, ноги его подкашиваются, и он тяжело валится на колени.

— Если еще раз кто-то тронет ее, — произносит Каин ровным, ледяным голосом, глядя сверху вниз на скорчившегося эрида, — я оторву руки тому, кто это сделает. А потом заставлю смотреть, как я отрываю их хозяину голову.

Каин хватает Карда за волосы, резко запрокидывая ему голову и вынуждая смотреть прямо на себя.

— Хватит, Каин! — кричит Мирель, вцепляясь ему в плечо и пытаясь оттащить, но он ее не слышит, только отбрасывает локтем так, что она едва удерживается на ногах.

Он снова дергает Карда