Каин ставит ковш на место.

— Хватит, — произносит он. — Ты снова замерзла.

Он наклоняется, подхватывает меня под руки и помогает подняться. Уже остывшая вода стекает по коже, волосы липнут к спине, сорванная сорочка остается где-то на полу, ненужная и жалкая. Я делаю шаг из каменной чаши, и Каин сразу заворачивает меня в полотенце. Плотная ткань ложится вокруг груди и бедер, и Каин задерживает руки у моих боков чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается к шраму, скрытому под полотенцем, потом снова поднимается к глазам.

— Держишься?

— Да.

Каин не верит, но кивает. Потом подхватывает меня на руки, уже без резкости, и несет в спальню. Он вносит меня в комнату, опускает на край постели, поправляя подушки за моей спиной, и садится рядом, устраиваясь так близко, что тепло его тела сразу обволакивает меня сквозь тонкое полотенце.

— Я скучал по тебе, — произносит он хрипло, прижимаясь губами к моему виску, и эти слова, произнесенные ровным, лишенным прежней теплоты голосом, все равно отзываются внутри меня дрожью. — Каждую секунду за Гранью. Каждую минуту, пока ты лежала там, в ледяной воде. И больше я тебя никому не отдам.

Он говорит это, уже обхватывая меня за талию, собственнически притягивая к себе, укладывая нас обоих в постель так, что мое тело оказывается плотно прижато к его груди. Полотенце сползает с плеч, но он не дает мне отстраниться, накрывая нас одеялом одним движением и фиксируя меня в своих объятиях.

Я лежу, прижатая к нему всем телом, вдыхая знакомый запах его кожи, и позволяю этому объятию поглотить меня целиком, потому что в этот момент нет ничего важнее его рук, его дыхания у моего уха и тех слов, которые он произнес, даже если они теперь звучат как приговор.

Глава 21

Селина

Я открываю глаза, возвращаясь из тяжелого сна, и первым делом замечаю пустоту рядом с собой. Рука скользит по постели, но пальцы находят лишь холодную ткань простыни, еще хранящую легкий отпечаток его тела.

Каина нет.

Тишина в доме стоит такая густая и неподвижная, что я прислушиваюсь к ней, ожидая услышать хотя бы отдаленный звук шагов или низкий голос, отдающий приказы в коридоре. Ничего. Только слабое потрескивание остатков углей в камине да приглушенный шорох снега за окном.

Я сажусь, оглядывая комнату, где все осталось точно так же, как вчера вечером, и понимаю, что Каин ушел, не разбудив меня. И если раньше я бы подумала, что он просто не хочет тревожить мой сон, то теперь, зная, кем он стал, я понимаю совсем другое. Каин ушел, потому что посчитал это неважным. Потому что в его новой реальности мое пробуждение, мое беспокойство и мое право знать, где он находится, уже не требуют объяснений. И все это потому, что Мирель вырвала из него жалость, оставив вместо нее лишь одержимость мной. Эзар умер, а эта эрида заняла его место и каким-то образом сумела вернуть меня к жизни. Такого не бывает. Ни один эрид не мог так отчетливо отделить чужое чувство, чтобы передать его другому, не смешивая с собственным имфирионом. Если она проделала это с Каином, забрав у него чувство и влив его в меня, значит, должна суметь сделать и обратное. Должна.

Я решительно поднимаюсь, еще покачиваясь от слабости, но внутри уже поднимается знакомая упрямая сила. Подхожу к большому деревянному сундуку у стены, откидываю тяжелую крышку и нахожу там теплые вещи, сложенные аккуратными стопками. Вытаскиваю и надеваю плотные серые брюки с меховой подкладкой, потом шерстяную темно-синюю тунику с высоким воротом. Нахожу в сундуке кожаный пояс и при виде него, невольно всплывают воспоминания. Когда-то я выменяла у Карда за пару фриалов полоску оленьей кожи. Пояс сделала сама, отец был кожевником и я часто наблюдала, как он работал в мастерской. Ремень получился не таким, какие делал отец, но вполне пригодным. Я натягиваю его поверх туники, затягиваю пряжку потуже, чтобы держал тепло и не мешал двигаться. Сверху накидываю тяжелый плащ с густым волчьим мехом. Обуваю высокие сапоги до колена и крепко шнурую их.

Бросаю последний взгляд на пустую постель и выхожу из спальни в коридор, направляясь прямо к двери. Подхожу, дергаю за ручку, но та не поддается.

Я дергаю сильнее.

Потом еще раз.

Дерево только глухо вздрагивает в ответ.

Несколько секунд я просто стою, не веря в настолько человеческую по своей нелепости мысль, которая приходит мне в голову первой. Каин… запер меня? Я снова дергаю ручку, уже с силой, упираясь плечом. Дверь едва заметно подается, но не открывается.

— Да ты совсем голову потерял, — тихо произношу я, сжимая челюсть и отступая от двери.

Я поворачиваюсь к окну, и уже по дороге успеваю подумать, что ладно, дверь для дураков, окно для упрямых, а я, к несчастью для него, никогда не была удобной пленницей. Отодвигаю штору, берусь за створку, тяну вверх, потом в сторону, потом сильнее, но рама даже не шевелится.

— Нет, не может быть, — выдыхаю я с нервным смешком.

Наклоняюсь ближе, вглядываясь наружу, и только тогда замечаю в деревянной раме с внешней стороны вбитые гвозди. Несколько мгновений я просто смотрю сквозь толстое стекло на заснеженный двор, и понимаю, что клетка, которую Каин выстроил вокруг меня, уже захлопнулась окончательно.

— Это уже не смешно. Это уже очень странно. — говорю я, отходя на шаг.

Быстро осматриваю комнату и сразу замечаю тяжелый бронзовый подсвечник на столе у стены. Каин правда думал, что это меня остановит? Правда решил, что если запереть дверь и заколотить раму, я сяду на постель, сложу руки и стану ждать, пока он вернется?

— Нет уж, — произношу я, уверенно беря подсвечник в руку.

Тяжелая бронза врезается в стекло с сухим треском, по комнате разлетаются осколки, холодный воздух тут же врывается внутрь. Я смахиваю с подоконника крупные стеклянные зубья, упираюсь ладонями в дерево и, подтянувшись, перелезаю наружу. На миг останавливаюсь, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри, теперь тянется тонкая, живая нить, пульсирующая теплом. Нить, ведущая к Каину. Закрыв глаза и сосредоточившись, ясно чувствую направление — он находится где-то у озера, в той самой стороне, где когда-то произошла наша последняя встреча с Эзаром.

С ним я обязательно поговорю, но позже. Когда смогу смотреть ему в глаза, не дрожа от злости