Большинство эридов, встречающихся мне по пути, уже явно знают о моем возвращении. Никто не останавливается и не выказывает открытого удивления. Вместо этого они настороженно обходят меня стороной, и в каждом из них сквозит напряжение и враждебность. Для них я все еще предательница, вернувшаяся из мертвых, и это возвращение явно не принесло им радости.

Направляясь к дому Эзара, который теперь, судя по всему, принадлежит Мирель, я сворачиваю за угол старой каменной постройки и вдруг замираю, прижавшись спиной к стене. Из конюшни, расположенной неподалеку, выходит фигура Карда, а следом за ним Тарен, дергающий плечом, будто только что таскал что-то тяжелое.

— Неплохая вышла охота. Мирель будет довольна, если эти не передохнут раньше времени. — бросает Кард своим хриплым голосом.

Тарен только коротко хмыкает.

Они проходят мимо моего укрытия, пока я стою, прижавшись спиной к холодному камню, и первое, что приходит в голову, что Кард должно быть, уже успел побывать с утра в Запредельном лесу, и снял с ловушек какую-нибудь косулю или кабана. Но уже в следующую секунду мысль спотыкается. Почему тогда они вышли из конюшни? Кард терпеть не может лошадей после того случая с кобылой, которая когда-то лягнула его так, что он потом неделю ходил с перекошенным лицом. Тогда он пообещал собственноручно пустить на ремни любую тварь с копытами.

В груди шевелится то самое глухое, упрямое чувство, которому я привыкла доверять. Отталкиваюсь от стены и, вместо того чтобы продолжить путь к дому Мирель, осторожно направляюсь к конюшне. Толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь, ожидая увидеть стойла, услышать привычное фырканье, глухой перестук копыт, увидеть своего коня, который, наверное, давно одичал без меня или достался кому-то из стражей.

Вместо этого я вхожу в длинное помещение и замираю прямо на пороге.

Лошадей нет.

Ни одной.

Вся конюшня переделана так грубо, что от прежнего вида остались только балки под потолком да каменные стены, а все остальное занято клетками, внутри которых сидят люди, и их слишком много, чтобы не понять сразу, что именно здесь происходит.

Охота Карда была не на оленя и не на кабана.

Они ловят людей.

Я делаю шаг, не осознавая этого движения, и в этот момент один из сидящих ближе к прутьям резко поднимает голову, впиваясь в меня острым взглядом, в котором нет ничего, кроме открытой, жесткой ненависти.

— Еще одна голодная тварь пришла, — хрипло бросает он, подаваясь вперед.

— Что ты на нее рычишь, Рик. Она, кажется, сама не совсем понимает, куда зашла, — протягивает мужчина из соседней клетки. — Или понимает, но делает вид, что удивлена, — добавляет он уже тише, проводя пальцами по прутьям, — что, впрочем, тоже занятно.

Я смотрю на них, на эти клетки, на лица за прутьями, на цепи, брошенные в углу, и внутри поднимается такая ясная мысль, что от нее хочется не кричать даже, а просто что-нибудь разбить, потому что Мирель, видимо, решила, что самый разумный способ прокормить Луциор — это держать людей в клетках, как запас на черный день. Только она не понимает, чем это для нас обернется. Если люди узнают, а они узнают, тогда они сюда придут не с разговорами и не со старыми сказками о чудовищах. Они придут с мечом, с огнем, с арбалетами, с собаками, с ненавистью, и будут убивать нас всех до последнего.

Я не должна вмешиваться. Понимаю, что только вернулась, что сама едва стою на ногах, что у меня нет права рваться в их порядок. Но не могу. Просто не могу, особенно после того, что Мирель сделала с Каином, и мысль о том, что все это связано, уже впивается в меня так глубоко, что я разворачиваюсь раньше, чем кто-либо успевает снова заговорить.

Стремительно вылетаю из конюшни и бегом поднимаюсь к дому Мирель. Хочется увидеть ее лицо и услышать, как именно она собирается это оправдывать.

Я толкаю дверь без стука, вхожу внутрь и уже на пороге резко замираю.

Кард вжимает Мирель в край стола, навалившись на нее всем телом и жадно целует ее, с каким-то злым голодом. Его ладонь уже скользит ей по бедру, а сам он тесно прижимается к ней, двигаясь так откровенно, что на миг меня обдает новой волной раздражения. Мирель опирается руками позади себя о край стола, запрокинув голову ровно настолько, чтобы принимать его поцелуи без всякой нежности. Потом она открывает глаза и замечает меня поверх его плеча.

— Что случилось, Селина? — спрашивает она, не отрываясь от Карда, а только чуть поворачиваясь ко мне лицом.

Я смотрю на них секунду, слишком долго для вежливости и слишком мало для настоящего удивления, потом захлопываю за собой дверь и подхожу ближе.

— Я была в конюшне. Там люди в клетках. Что это значит, Мирель?

Кард оборачивается, недовольный тем, что я прервала его на самом приятном месте. Верховная проводит пальцами по его волосам, как если бы успокаивала злого зверя, и снова смотрит на меня.

— Это именно то, о чем ты подумала, Селина. Люди наш источник имфириона. Слишком долго мы играли в благородство. Брали у людей только столько, сколько нужно, отпускали их, позволяли им уходить и рассказывать друг другу сказки о том, какие мы чудовища. И знаешь, что изменилось за все это время? Ничего. Они все равно нас ненавидели, и все равно шли за нами с крюками и цепями. Так почему бы не дать им то, кем они нас всегда видели? Мы чудовища, а они наша пища. А пищу не отпускают обратно в лес.

Кард коротко усмехается, все еще стоя вплотную к ней.

— Они просто зверюшки, — лениво бросает он. — Мясо на ножках с вкусными эмоциями внутри. Мы держим их в стойле, чтоб не бегали и не кусались. Удобно, правда?

— Удобно? — повторяю я раздраженно. — Вы превратили конюшню в клетку для людей и думаете, что это просто удобно? Они уже наверняка подозревают, куда пропадают их родные и соседи. И однажды придут сюда, сожгут Луциор вместе с нами всеми, потому что мы наконец-то дали им настоящую причину для мести.

Мирель смотрит на меня равнодушно, не придавая значения моим словам.

— Пусть приходят, — отвечает она спокойно. — Мы готовы. А пока они боятся, мы сыты. Ты же сама знаешь, каково это — голодать, когда иней ползет по венам. Или забыла, пока