не смогу пережить еще раз тот миг, в котором любовь превратилась в смерть и унесла Каина у меня на глазах.

— Помнишь ту ночь на острове Свода, — произносит он, вырывая меня из тревожных мыслей.

Его пальцы скользят по моей талии, потом опускаются ниже к бедру.

— Я слышал, как ты плескалась в той каменной чаше, и представлял тебя в своей голове. Как ты лежишь там в теплой воде, уставшая, напряженная после дороги, делая вид, что тебе все равно, хотя тебе никогда не было все равно так сильно, как ты хотела показать.

Его руки находят завязки на груди моей сорочки и медленно тянут их, одну за другой, ослабляя ткань. Она сползает ниже, и я вздрагиваю, когда холод его пальцев, все еще хранящих мороз улицы, касается открывшейся кожи.

— Тогда я считал тебя женственнее любой человеческой женщины, которую знал, несмотря на то что ты эрида. И сейчас так считаю, Селина.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, и голос мой предательски слабеет, когда его губы касаются моей шеи.

— Потому что ты дрожишь, — шепчет он мне в ухо, проводя пальцами по моей щеке, задерживаясь у виска. — Потому что ты опять сидишь передо мной, вся в страхе и в боли, а я больше не хочу разговаривать с тобой только через этот ужас. Если ты и будешь дрожать в моих руках, то не от страха.

От его голоса у меня перехватывает дыхание, и я не успеваю ничего ответить, потому что Каин снова касается губами моей шеи, в то время как руки одним плавным движением стягивают сорочку вниз к бедрам. Потом он отрывается от моих губ и подхватывает на руки, прижимая к своей груди. Ткань окончательно сползает по моим ногам и падает на пол, когда Каин шагает через комнату к ванной, где уже парит теплая вода в каменной чаше.

Он опускает меня в воду и смотрит еще секунду, потом начинает раздеваться сам. Я наблюдаю за тем, как он молча стягивает с себя рубашку, ткань с тихим шорохом падает на пол, потом следом летят остальные вещи, одна за другой. Тени от огня скользят по его плечам, по груди, по сильным рукам, и я ловлю себя на том, что не могу не смотреть, как бы ни была зла, как бы ни боялась того, во что все это превращается.

Через мгновение Каин опускается в воду, позади меня. Холод его груди касается моей спины, руки ложатся на талию, потом он наклоняется к моему уху так близко, что его дыхание касается кожи.

— Расслабься, Селина, я не кусаюсь.

— Просто ты холодный. Очень холодный.

— Я долго был на улице, — говорит он тише, касаясь губами моих волос. — И, кажется, успел промерзнуть сильнее, чем думал. Говори мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится. Не заставляй меня угадывать это по твоему лицу.

Я опускаю взгляд на его руки, лежащие на моей талии, и внутри снова поднимается то тяжелое сомнение, которое не отпускает меня уже третьи сутки.

— А ты остановишься?

Каин некоторое время молчит. Потом он медленно убирает одну руку с моей талии, берет меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я лишен жалости, Селина, — говорит он ровно, но в голосе появляется хриплая усталость. — Не чести. Не разума. Не любви к тебе. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь, потому что мне нужна ты, а не твой страх, и если рядом со мной ты начнешь сжиматься, как перед врагом, я сам стану тем, кого ненавижу больше всего. Мне достаточно того, что Мирель забрала одну часть. Остальное принадлежит мне. И я сам решу, чем оно станет.

Каин целует меня в изгиб шеи, прижимая губы к влажной коже, а его ладонь продолжает движение ниже, обхватывая внутреннюю сторону бедра. Я невольно выдыхаю, цепляясь руками за край каменной чаши, потому что злость внутри на мгновение отступает, уступая место совсем другому чувству. Мое тело откликается, выгибаясь в его руках, заставляя дыхание сбиться.

— Ты хочешь сделать меня своей королевой, — говорю я, прикусывая губу, пытаясь удержать стон, который все равно вырывается от его прикосновений. — Не думал ли ты, как твой народ отнесется к тому, что их королева будет эридой?

Каин усмехается, и это дыханием отзывается у меня на шее. Очевидно, что мой вопрос его нисколько не тревожит, а только дает еще один повод показать мне, насколько мало теперь для него значат чужие мнения.

— Мне все равно, что они думают и что скажут, — уверенно произносит он прямо мне в ухо. — Меня не интересует чужое право решать за меня, с кем мне жить и кого я должен держать на расстоянии ради их удобства. Я их король, и им придется смириться с любым моим желанием, нравится им это или нет.

Я поворачиваю голову, пытаясь увидеть его лицо через плечо.

— Ты говоришь о людях и о троне так, будто уже все решено.

— Потому что уже все решено. Я верну Веларрон, Селина, и ты будешь рядом со мной там, где тебе и место.

— А если я не соглашусь?

— Ты согласишься, Селина, — произносит он низко и уверенно.

Я пытаюсь сдержать следующий стон, но он всё равно вырывается, когда его рука касается особенно чувствительного места. Вода вокруг нас плещется в такт моим движениям, а я уже не могу ни думать, ни спорить, ни притворяться, что мне это не нужно.

— Быть королевой значит быть твоей женой? — спрашиваю я неровно, цепляясь пальцами за мокрый камень, пока его рука все еще удерживает меня там, где дыхание сбивается само собой. — Так это у вас, у людей, называется?

Его рука замирает, а дыхание у моего уха на миг сбивается.

— Да. Именно так это называется.

У меня с губ срывается тихий смешок, больше похожий на короткий выдох, потому что я и правда хочу задеть его этим словом, хочу хотя бы на миг выбить из этой пугающей уверенности, заставить почувствовать неловкость там, где он так спокойно решает за нас обоих. Я поворачиваюсь к нему и, скользнув взглядом по его лицу, нарочно задерживаюсь на его губах, потом снова поднимаю глаза выше, прищурившись.

— Значит, муж и жена, — произношу я медленно, и его