мной, и в то же время я тянусь к нему так же сильно, как раньше, может быть, даже сильнее. Внутри меня есть что-то, что откликается на эту силу. И я не знаю, как быть рядом с человеком, которого люблю всем сердцем, если часть этого сердца теперь боится того, во что его превратили.

Я закрываю глаза, прижимаясь виском к холодному стеклу.

Для чего все это было.

Ради чего?

Чтобы я вернулась и увидела Луциор таким? Клетки в конюшне. Людей за прутьями. Мирель с ее новым порядком. Каина, который говорит о Веларроне как о вещи, которую заберет обратно. Себя, ожившую ценой, которая уже не вернется назад. Если бы я осталась за Гранью, он был бы другим. Живым в реальном мире, рядом с моим мертвым телом. Я не знаю, легче ли это. Только одно знаю слишком ясно, от чего хочется зажмуриться. Если бы мне дали выбор, зная все заранее, я все равно захотела бы к нему. Даже теперь. Даже к такому.

От этой мысли становится тошно, потому что она унижает своей честностью.

Тишина в доме ломается, как только Каин входит вместе с потоком холодного воздуха, который врывается в дом следом за ним. Он закрывает за собой дверь, стряхивая с плеч снег, его волосы мокрые и блестят от растаявших снежинок. На мгновение он останавливается посреди комнаты, с порога чувствуя, что я думаю о нем, что весь этот дом уже наполнен моим напряжением.

— Не смотри на меня так, — произносит он.

— Как?

Каин проходит мимо меня, снимая перчатки на ходу и бросая их на стол.

— Так, словно вынуждена меня терпеть.

Я коротко выдыхаю, потому что это было бы смешно, если бы не было так больно, и отворачиваюсь к окну лишь на миг, глядя на темные силуэты гор вдалеке.

— А как мне еще на тебя смотреть, Каин. Как раньше не выходит, делать вид, что ничего не случилось, тоже, и если ты ждешь, что я просто сяду напротив, улыбнусь тебе и притворюсь, что все по-прежнему, то этого не будет.

Он ничего не отвечает, только проходит мимо меня, направляясь в ванную. Отсюда я отчетливо вижу, как он проверяет воду в каменной чаше, которую приказал набрать еще утром, приседает у очага, коротким движением сдвигая решетку, и, взяв сухие поленья, укладывает их одно к другому. В следующую секунду слышится щелчок кремня, языки пламени вспыхивают в сухих щепках, рыжие отблески скользят по его лицу, выхватывая из полутени резкую линию скул, и ложатся теплым отблеском на черную ткань рубашки.

Наконец он закрывает створку, где огонь уже разгорелся достаточно сильно, и только после этого возвращается обратно в комнату.

— Что ты хочешь от меня, Селина? — спрашивает он устало. — Чтобы я сожалел о выборе? Не могу. Чтобы стал прежним? Я бы и сам предпочел, чтобы ты видела меня таким, каким знала, но у меня нет этой роскоши. Есть только то, что осталось, и то, что осталось все еще любит тебя. Этого мало?

От его усталого голоса у меня снова сжимается то странное место в груди. Я злюсь на себя за это, потому что должна бы думать только о том, каким опасным он стал, но вместо этого на короткий миг вижу не короля, не человека без жалости, а Каина, который стоит передо мной с обломками себя в руках и спрашивает, достаточно ли их, чтобы я осталась.

Я долго смотрю на него, потом опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и понимаю, что пальцы у меня давно тесно сплелись, держась саму за себя, чтобы не рассыпаться.

— Не мало, — говорю я, качнув головой. — Именно в этом и беда. Это слишком много, Каин. Твоя любовь ко мне теперь как обнаженный клинок. Ты готов не руками, а стенами закрыть меня от мира и я не знаю, где в этом месте мне стоять рядом с тобой, чтобы не стать пленницей этой любви.

Каин подходит ко мне и опускается на одно колено передо мной, так что наши глаза оказываются почти на одном уровне.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась, Селина, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — И не хочу, чтобы ты меня терпела. Мне не нужна покорность, если в ней будет хоть капля холода, с которым ты сейчас сидишь передо мной, заранее готовая защищаться. Я люблю тебя не меньше, чем раньше, и не хуже, и не слабее, а так же, слышишь? Так же.

Нет.

Сразу проносится у меня в голове.

Не так же, Каин.

— То, что случилось, ничего не меняет, — продолжает он. — Все будет как прежде.

Нет.

Не будет.

— Ты привыкнешь. Научишься жить рядом со мной. Перестанешь ждать от меня худшего. Со временем тебе станет легче, а я сделаю так, чтобы тебе не было тревожно рядом со мной.

После этих слов он поднимает руку и кладет ладонь мне на грудь, прямо на сердце, которое резко вздрагивает в ледяных тисках от его прикосновения.

— Я растоплю этот лед, Селина, — говорит он еле слышно. — Ты снова почувствуешь тепло. А если во мне больше нет того, чем можно тебя согреть, я найду хоть что-нибудь. Даже если мне придется отдать последнее, что во мне осталось.

Я смотрю на него и не могу ответить сразу, потому что комок в груди становится плотнее, мешая вдохнуть. Его ладонь лежит у меня на груди, и от этого прикосновения меня вдруг резко уносит назад, туда, где снег был черным от грязи и крови, где воздух рвался от крика, стали и дыма, где я впервые почувствовала, как под ребрами сердце больно дернулось и ударило. Тогда вместе с этим ударом в меня хлынуло все сразу: боль, тоска, сожаление, ужас потери такой силы, что она рвала тело изнутри. И эти чувства, усиленные мной, хлынули по всем сразу, превращая сражение в бойню. Я до сих пор помню лица, искаженные тем, что я в них невольно вбила, помню, как люди падали, кричали, хватались за голову, как их собственная боль множилась моей, шла кругами, накрывая всех, и Каина тоже.

Сердце под его ладонью снова содрогается, и я в панике зажмуриваюсь, приказывая ему замереть, не просыпаться сильнее, чем уже проснулось. Нет. Не надо. Пусть лучше лежит в своей ледяной тишине, пусть остается полумертвым, потому что я