этого в меня ударяет совсем другое. Его чувства оказываются не теплыми, а раскаленными до самой глубины, и любовь в нем уже не течет спокойно, а пылает, как огонь, слишком сильный, чтобы принять его без боли. Я судорожно хватаюсь за его плечи, пытаясь выдержать этот поток, пока Каин продолжает двигаться, не замечая, как этот жар начинает рвать меня изнутри. Я пытаюсь вдохнуть, но по щекам вдруг скользит что-то теплое. На миг зажмуриваюсь, потом открываю глаза и вижу, как алые капли срываются вниз, смешиваясь с водой. Кровь падает прямо в ванну тонкими темными нитями, расплываясь в горячей воде.

— Каин…

Вода тяжело расходится вокруг нас, когда он одним плавным движением переворачивает меня, нависая сверху, удерживая на изгибе своих рук, так что я оказываюсь прижата к шероховатому камню чаши и к нему самому сразу. Его взгляд сначала скользит по моей шее, по моим губам, и только потом поднимается к глазам. В следующую секунду он замирает.

— Что с тобой? Тебе больно? — спрашивает он без единого следа испуга в голосе.

— Это из-за имфириона, — выговариваю я. — Наверно потянула слишком много. Просто не рассчитала.

У него на лице что-то едва заметно дергается. Не сожаление, нет. Уже не оно.

— Я не продолжу, если тебе больно.

Он отстраняется первым и я невольно тянусь за ним рукой. Каин перехватывает мои пальцы, но уже не притягивает к себе, только держит неподвижно, глядя на кровь, тонкими нитями расплывающуюся по воде.

— Я не сказала, что хочу остановиться.

— Зато твое тело сказало за тебя, — отвечает он, и в его голосе появляется жесткая собранность.

Каин поднимает руку к моему лицу и стирает алую дорожку с щеки.

— Это не потому что ты взяла слишком много, — произносит он, смотря на кровь на своих пальцах. — Дело во мне. Мой имфирион стал для тебя ядовит.

Я смотрю на него, не веря услышанному.

— Нет, это не так, — говорю я, качая головой. — Такое невозможно.

Каин поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза, но его лицо остается пугающе спокойным.

— Возможно, Селина. Я уже видел такое раньше.

Я открываю рот, чтобы спросить, где именно он мог такое видеть, но в груди вдруг снова сжимается тот самый комок. Каин уже поднимается из воды, проводит ладонью по мокрым волосам, убирая их с лица, и протягивает мне руку. Я вкладываю пальцы в его ладонь, встаю и осторожно перешагиваю через край каменной чаши. Потом он берет большое полотенце и плотно укутывает меня, прижимая к себе на несколько секунд, пока ткань впитывает воду с моей кожи. В его движениях нет нежности, — только точная, холодная и выверенная решимость сделать все как надо.

Не говоря ни слова, он ведет меня через комнату в спальню, доводит до постели, укладывает меня и только после этого ложится сам, сразу притягивая меня к себе. Он обхватывает меня рукой за талию, прижимая спиной к своей груди, и накрывает нас обоих одеялом.

Я лежу неподвижно и слушаю ровные удары его сердца.

Ядовитый имфирион.

Слово звучит неправильно. Имфирион всегда был теплом, силой, чувством, которое можно взять и впустить в себя. Я помню, как раньше тянулась к Каину и находила в нем боль, гнев, упрямство, сдержанную нежность, любовь, которую он прятал глубоко. Но сейчас, когда я коснулась его, меня словно бросили в огонь.

Я чувствую его тяжелую руку у себя на талии, и понимаю, что Каин старается быть таким, как прежде. Его тело все еще помнит, как нужно заботиться. Помнит, как укрывать меня, как удерживать от падения. В нем осталось достаточно воли, памяти и любви, чтобы остановиться там, где другой на его месте мог бы не остановиться.

Но от этого мне становится еще грустнее. Потому что я вижу, что он делает это не из того мягкого, живого порыва, который раньше сам поднимался в нем, едва мне становилось больно. Он делает это потому, что так надо. Потому что так правильно. Потому что он помнит, каким человеком был рядом со мной, и теперь упрямо повторяет его движения, даже когда самого чувства, которое когда-то вело эти движения, в нем уже нет. И я вижу, как ему тяжело от необходимости каждую минуту удерживать себя, заставлять себя останавливаться.

Каин прижимается губами к моим влажным волосам, и я закрываю глаза, когда его дыхание касается затылка.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, проводя ладонью по полотенцу у меня на груди, потом по волосам, убирая влажные пряди с лица.

Я долго молчу, не потому что не знаю ответа, а потому что слишком хорошо его знаю.

— О том, что мне жаль тебя, — говорю наконец. — И жаль нас обоих.

Рука у меня в волосах замирает. Несколько секунд он не двигается вообще, и я уже успеваю пожалеть о сказанном, потому что понимаю, как опасно сейчас слово жалость, как легко оно может задеть его сильнее любого упрека.

— Не надо меня жалеть.

Я разворачиваюсь всем телом к нему в его руках, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Полотенце сползает с моей груди, но я не поправляю его. Просто смотрю на него в полумраке спальни, близко-близко, так что вижу каждую каплю воды, все еще блестящую на его ресницах, каждую напряженную линию на лице.

— А как не жалеть, — спрашиваю устало. — Если я вижу, что тебе самому тяжело быть таким.

— Потому что я выбрал это сам, — произносит он твердо. — Ради тебя. И не позволю делать из этого трагедию, о которой нужно скорбеть, пока я еще жив.

Я прикрываю глаза. Конечно. Он и здесь не отступит. Не признает себя жертвой. Не позволит мне оплакать то, что в нем умерло. Каин не хочет быть оплаканным. Хочет быть принятым.

— Я не скорблю, — говорю я, поднимая руку и касаясь его запястья. — Просто еще не умею жить рядом с этим новым тобой.

Он опускает взгляд на мои пальцы, лежащие у него на руке, и что-то в его лице наконец смягчается. Не сильно и не полностью, но достаточно, чтобы я увидела, как глубоко он вымотан.

— Научишься, — говорит он после паузы. — Потому что я не отпущу тебя, Селина.

Я устало улыбаюсь, и в этой улыбке больше печали, чем спора.

— Вот это я уже