держит меня не так крепко, как в первое время. За эти дни я немного привыкла к его имфириону. Он все еще обжигал, врываясь раскаленным потоком, но с каждым разом мое тело приспосабливалось к новому, опасному теплу. По дороге Адарис рассказал о похожем случае у него с Эларией, и меня больше всего в этом разговоре удивило не то, что Каин оказался не первым человеком, полюбившим эриду, а то, что эту эриду звали в точности как мою маму.

Большую часть пути я вспоминала о ней, пытаясь представить, как бы она посмотрела на все это. На меня, сидящую в седле перед человеком, который лишился жалости ради моего возвращения. На Адариса, ожившего спустя век. Мама, как и все эриды в Луциоре, никогда не сидела без дела. Она занималась овцами, которых мы держали в загонах у дальних скал: стригла шерсть, пряла из нее нитки, а после долгими вечерами ткала плотные ткани, из которых потом шили плащи и одеяла. Я все еще помню, как она сидела у очага, ловко перебирая нити пальцами, и тихонько напевала себе под нос старые мелодии.

Потом Элария Эйвен пропала в лесу. Отец пошел искать ее и тоже не вернулся. Больше я их никогда не видела. Не знаю, живы ли они до сих пор или нет. Иногда я думаю, что они могли просто уйти подальше от Луциора и его жестких правил, а иногда мне кажется, что их уже давно нет. Эта неопределенность лежит где-то глубоко внутри, как старая заноза, которую я научилась не трогать.

Теперь, глядя на заснеженные крыши Долкара, я невольно представляю, что сказала бы мама, увидев меня здесь, рядом с Каином. И от этой мысли становится одновременно тепло и невыносимо грустно.

Наконец, впереди между голыми деревьями показывается дом, стоящий отдельно, на отшибе, и я сразу понимаю, что мы ехали именно к нему. Он не выглядит ни богатым, ни бедным. Два этажа, светлый камень, потемневший от времени у основания, окна узкие, с деревянными ставнями, часть из них закрыта, часть оставлена открытой, и сквозь стекло видно теплый свет.

Видимо, женщина, которой Каин доверяет, любит порядок. Это видно сразу, еще до того, как мы подъезжаем к воротам. Снег у дорожек счищен ровными полосами, сухие ветки связаны и убраны к стене, у крыльца стоит аккуратная связка дров, накрытая старой тканью от сырости.

Мы спешиваемся, и я едва успеваю выпрямиться после дороги, как дверь открывается и на крыльце появляется пожилая женщина в темном платье и теплой шали, накинутой на плечи. Она выходит по-хозяйски быстро, с корзиной белья в руках, явно думая о своих делах, но, увидев Каина, резко застывает, и корзина в ее руках опасно кренится, так что белая простыня сползает через край. В ее ясно голубых глазах успевает вспыхнуть все сразу: неверие, страх, радость и ужас. В то время как у меня внутри вдруг глупо и стыдно сжимается все то, что я успела надумать по дороге.

— Всевышний, — выговаривает она сипло, не отрывая от него взгляда. — Нет. Нет, не смей так стоять, я старая женщина, у меня сердце не каменное. Каин?

На последнем звуке ее голос ломается, лицо резко белеет, пальцы разжимаются сами собой и корзина выскальзывает из рук, с глухим хлопком падая на мокрый камень двора.

— Я же тебя похоронила…

— Как видишь, рано, — отвечает Каин, открывая калитку и проходя внутрь.

— Рано, — повторяет она с сердитой болью. — Ты это говоришь, словно я ошиблась в счете дров на зиму, а не стояла над твоим гробом, не трогала твой холодный лоб и не думала, что если есть справедливость, то она совсем ослепла. Ты хоть понимаешь, что сделал, мальчик мой, прежде чем явиться вот так, без письма, без вести, живой?

— На письма не было времени, Агнес. Я пришел сразу, как смог.

Женщина все еще смотрит на него так, будто сейчас проснется, поймет, что это какой-то жестокий сон, но сзади лениво откашливается Адарис, привлекая к себе внимание.

— Может, познакомишь нас, или мы с Селиной так и будем стоять, как дурное приложение к твоему воскрешению?

Агнес оборачивается, только сейчас замечая, что кроме Каина здесь есть кто-то еще, переводит взгляд на Адариса, потом наконец смотрит на меня. Ее внимательный взгляд скользит по моим белым волосам, по лицу, задерживаясь слишком явно, и я безошибочно понимаю, в какой именно миг до нее доходит, кто стоит перед ней.

— Каин…

— Это Селина.

— Ты привел эриду… в мой дом…

— Да.

Агнес коротко выдыхает, не отводя от меня глаз.

— И ты говоришь мне это вот так? На пороге? После того как сам вернулся с того света?

— Сейчас не время для длинных разговоров, — говорит он. — Нам нужно войти.

Агнес стоит еще одно короткое мгновение, потом наклоняется за упавшей корзиной так сердито, словно именно она виновата во всем, что сейчас творится у нее во дворе. Каин опережает ее, поднимает корзину сам, а она только коротко машет рукой, уже разворачиваясь к двери.

— Ладно, — бросает она. — Заходите, пока на нас не начали глазеть из всех окон. И ты тоже, — добавляет она мне после короткой паузы, явно заставляя себя произнести это спокойно. — Не на пороге же вас держать, раз уж вы уже здесь.

Агнес отступает в сторону, прижимаясь плечом к косяку и освобождая проход, все еще слишком бледная после пережитого. Каин проходит первым, Адарис движется следом, но у самой двери неожиданно останавливается и смотрит на пожилую женщину сверху вниз.

— Если что, меня зовут Адарис, — говорит он, склоняя голову из вежливости. — На случай, если кому-то здесь еще интересно.

— Вот ведь странно, — произносит Агнес, внимательно всматриваясь в его лицо. — А ты мне кого-то напоминаешь, вот вертится в голове и не дается.

— Мне часто такое говорят, — отвечает он спокойно и только после этого наконец переступает порог, проходя мимо нее в дом так невозмутимо, будто ничего особенного между ними только что не произошло. Но Агнес еще секунду стоит, глядя ему вслед с прищуром, наверное, в надежде вспомнить кого именно он ей напоминает.

Я прохожу внутрь, и дом сразу обволакивает меня своим теплом, запахом золы, трав и чего-то сладкого. Совсем недавно здесь пекли хлеб или пирог с яблоками. Прихожая просторная, с деревянным сундуком у стены,