столько, что они уже буквально толкаются под языком, но каждый раз, когда я открываю рот, взгляд цепляется за Каина, за его лицо в свете разгорающегося камина, за то, как резко он поворачивает голову на любой лишний звук.

И потому я пока молчу.

Сижу на краю постели, кутаясь в его плащ, и смотрю, как он разжигает камин уже сам, потому что, видимо, никто из присутствующих не делает этого достаточно быстро. Огонь наконец подхватывает сухие щепки, вспыхивает ярче, по комнате идет первое настоящее тепло, а за стеной слышится плеск воды, которую таскают в каменную чашу.

Каин окидывает комнату последним быстрым взглядом, проверяя, не осталось ли здесь еще чего то, что может помешать, задержать, раздражать его одним фактом своего присутствия, потом поворачивается ко мне.

— Раз так вышло, переночуем сегодня здесь.

— А завтра?

— А завтра решим по обстоятельствам. Ванна готова. Иди.

Это «иди» звучит как очередное распоряжение, одно из десятка, которые он уже успел раздать в моем доме так естественно, будто давно взял за правило командовать здесь всем, включая меня. Я уже собираюсь вставить слово, но Каин резко оборачивается к тем, кто еще остался в комнате.

— Все вон из дома. Немедленно.

Эриды не спорят, и молча, один за другим начинают выходить, стараясь двигаться как можно тише и быстрее, не поднимая глаз и не задерживаясь даже на миг. Последний из них плотно прикрывает за собой дверь, и в доме наконец наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине.

Я поднимаюсь с постели, скидывая с плеч плащ, и иду по коридору к дальней комнате, где стоит каменная чаша, уже наполненная водой, от которой поднимается густой пар. Каин останавливается за моей спиной и в следующую секунду одним резким движением разрывает сорочку. Ткань расходится с сухим треском, сползая с плеч и падая к моим ногам бесполезной тряпкой.

Я вздрагиваю скорее от неожиданности, чем от страха, и вскидываю на него глаза.

— Что ты…

— Она тебе больше не понадобится, — отвечает он так спокойно, будто разрезал бинт, а не сорвал с меня последнюю приличную преграду между мной и его новым, слишком тяжелым взглядом.

— Ты наконец скажешь мне, что с тобой происходит?

— Позже обсудим.

— Нет, мы обсудим это сейчас.

Каин не отвечает.

Он просто кладет ладонь мне между лопаток и подталкивает к каменной чаше. Я делаю шаг, потом еще один, ступая босыми ногами по влажному камню. Когда я опускаюсь в воду, тепло воды болезненно ударяет по телу, и я невольно закрываю глаза, погружаясь ниже, позволяя воде обнять меня до плеч, и только тогда поднимаю взгляд.

Каин стоит в дверном проеме.

Просто стоит, опираясь плечом о косяк, и смотрит. За его спиной темнее, чем здесь, из комнаты тянет отблеском камина, и на этом фоне его силуэт кажется вырезанным из черного металла.

Я провожу ладонью по воде, больше чтобы занять руки, чем по необходимости.

— Меня тянет к тебе, Каин, — начинаю я, злясь на саму себя за эту откровенность, но не в силах остановиться. — И в то же время я чувствую, что что-то не так. Ты рядом, и это должен быть ты, но… Не тот.

Он отрывается от косяка и делает шаг, останавливаясь у самой чаши и смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько напряжения, что вода вокруг меня вдруг кажется холодной по сравнению с ним.

— Привыкнешь, — произносит он наконец.

— Слабое утешение.

— Это не утешение. Это факт.

— И что именно я должна принять как факт, Каин? Что ты смотришь на меня так, будто собираешься либо придушить кого-нибудь, либо…

Я запинаюсь сама, потому что договаривать оказывается опаснее, чем хотелось бы.

— Либо взять тебя прямо сейчас, — говорит он спокойно, слишком спокойно для таких слов.

Каин тянется к полке, берет деревянный ковш, зачерпывает горячую воду и, не спрашивая, выливает мне на плечо.

— Сейчас тебе нужно согреться, Селина.

Он снова зачерпывает воду, выливает ее мне на другое плечо. Тепло расползается по коже, смывая остатки инея.

— Ты пугаешь меня, Каин, — я поднимаю на него глаза, сжимая пальцы под водой. — Раньше ты злился, скрывал, давил на себя, уходил в молчание, но я чувствовала тебя. Даже когда ты прятался за камнем безмолвия… Сейчас я смотрю на тебя и вижу только цель. Словно все лишнее из тебя вырезали, оставив одну волю.

Каин наклоняется ближе, протягивает руку и большим пальцем стирает с моей щеки размокшую полоску крови, задерживаясь у скулы.

— Не все лишнее, — говорит он. — Ты осталась.

Я осторожно беру его за запястье.

— Что Мирель забрала у тебя?

Каин смотрит на мою руку на своем запястье и на миг его пальцы напрягаются.

— Чувство, которое мешало, — отвечает он.

— Какое?

Он поднимает глаза, и я уже знаю, что ответ мне не понравится.

— Жалость.

— Зачем?

— Чтобы вернуть тебя.

— Каин…

Я хочу спросить что-то резкое, но в этот миг в груди происходит толчок. Такой сильный, что я хватаюсь за край каменной чаши и резко наклоняюсь вперед, расплескивая воду. Боль проходит изнутри наружу, расходится под шрамом тонкими горячими линиями и тут же натыкается на что-то твердое. Сердце словно пытается ударить, но задевает ледяную корку, скованную вокруг него, и этот удар глохнет, ломаясь где-то глубоко внутри.

— Как вернуть ее обратно? — спрашиваю я сипло, с трудом выпрямляясь и прижимая ладонь к груди. Под шрамом все еще жжет, будто этот удар прошелся по мне изнутри раскаленной трещиной. — Если Мирель забрала твою жалость и влила ее в меня, значит, ее можно забрать обратно. Должен быть способ.

— Его нет.

— Каин.

— Селина, ее нельзя вернуть.

— Почему?

— Потому что это уже не отдельное чувство. Мирель влила его в твое тело. Оно слилось с тобой. С этим шрамом, с твоим сердцем, с той силой, которая держит тебя здесь.

Несколько мгновений я просто смотрю, опуская ладонь на грудь, будто могу нащупать под кожей чувство Каина и отделить его от себя, вернуть туда, откуда оно пришло. Но под пальцами только шрам, и где-то глубже замерзшее сердце, которое снова молчит после единственного слабого удара. Мне невыносимо от мысли, что ему пришлось пожертвовать частью себя, вырвать из собственной души жалость, только чтобы вытащить меня обратно