стен еще стоят строительные леса, а свежая штукатурка на фасаде и краска на перилах говорят о недавней реконструкции.

— Что это? — стискиваю руку мужа, уже зная ответ. На стене в кабинете Виктора Даля есть фотография: мальчик в матроске на старом трехколесном велосипеде на фоне крыльца с изящными, обвитыми диким виноградом колоннами — дед Ингвара незадолго до революции семнадцатого года.

— Неизвестный шедевр Элиэля Сааринена* (финско-американский архитектор, годы жизни 1873–1950 гг.) и летнее имение моих предков, так сказать, дача.

— Но как⁈ — сказать, что я обалдела, это очень мягко!

— Еще шесть лет назад выкупил землю через подставные фирмы. Не хотел, чтобы кто-то был в курсе. Потом по известным тебе причинам, стало не до того, но года два, как решил вернуться к задумке. Реставраторы работают по старым чертежам. Западное крыло с оранжереей пока закрыто, но главный корпус почти готов.

— И где ты взял… — от шока я не знаю, что несу.

— Мариш, я же шведский миллионер, — ухмыляется муж и приглашает подняться на крыльцо. Я осторожно касаюсь мрамора колонн, как будто проверяя, не мираж ли это.

— Крыша не протекает? — оказавшись в просторном холле, задираю голову, вызывая громкий смех Ингвара.

— Хочешь ловить дожди в таз, как настоящая русская аристократка?

— А сантехника? — язык мелет невесть что, но от волнения я не могу заткнуться.

— Деревянный сортир во дворе. В лучших традициях девятнадцатого века! — Даль ехидно подмигивает.

— Игорь!

— Шучу, — вмиг посерьезнев, муж делает знак следовать за собой. — До меблировки и декора еще далеко, но кое-что уже можно заценить.

Эта комната могла быть библиотекой — через стеклянные двери от пола до потолка видно закат над заливом и сосны на берегу. А может быть, здесь располагалась гостиная, где семья собиралась у большого камина, занимающего почти всю стену. И сейчас в камине потрескивают дрова, незримые помощники Ингвара подготовились к нашему визиту.

Но чем бы ни занимались предки Далей в этом помещении сто лет назад, широкая, стоящая прямо по центру комнаты кровать сообщает: теперь это спальня. На темном покрывале поднос — в ведерке шампанское, на блюде фрукты, а на каминной полке два бокала.

Ингвар внимательно изучает мою реакцию, а я не знаю, что сказать. Это настолько прекрасно, что все слова слишком мелки и просты.

— Ты не обязана ничего говорить. Просто почувствуй.

Я закрываю глаза, вдыхаю запах дыма, дерева и его парфюма, в котором тоже сплелись море и лес.

— Это же… наш дом?

В глазах Ингвара вспыхивает огонь — дерзкий, триумфальный и немного безумный.

— Наш. Полностью. Тот, в котором будут расти наши дети. Тот, в который ты будешь возвращаться после лекций. Тот, в котором я… — он делает паузу, и его голос становится тише, — буду любить тебя, даже когда мы оба станем седыми.

Я чувствую, как по щекам катятся слезы, но это неважно. Потому что он ловит их губами, а потом целует меня — стремительно, жадно, без оглядки. И когда его пальцы находят молнию моего платья, я вдруг вспоминаю про сюрприз в сумочке.

— Подожди… — вырываюсь на секунду, — и теперь твоя очередь закрыть глаза.

Ингвар удивленно выгибает бровь, но подчиняется. Выскальзываю из объятий, чтобы мысленно отринуть последние сомнения и смущение. В конце концов, я же смогла зайти в секс-шоп и приобрести это, отвечая на весьма откровенные вопросы продавцов и выслушивая рекомендации? Быстро выскальзываю из одежды, оставаясь в том, что язык не поворачивается назвать нижним бельем, хотя оно почти прикрывает все основное. Ключевое слово тут «почти». Знал бы Даль, каково мне было в этом читать лекцию о проблемах мировой экономике, ржал бы как безумный.

Щелк! И наручники приковывают запястье Ингвара к спинке кровати, а в моих руках появляется штука, одновременно похожая на мухобойку и меховую муфту.

Даль, всё ещё с закрытыми глазами, ухмыляется:

— Так вот что ты прятала в сумочке, — его голос звучит низко, с приглушённым смешком, но я замечаю, как участилось дыхание.

— Не боишься, что я вырвусь? — дразнит, слегка пробуя крепость оков. Ингвар приоткрывает один глаз, оценивающе скользит взглядом по наручникам и облизывает губы, откровенно пожирая меня глазами, а затем усмехается, кивнув на «инструмент» в моей руке. Рот растягивается в медленной, хищной ухмылке.

— Марика, неужели ты решила взять меня в плен и пытать, щекоча пушистым педдлом? — голос звучит низко, с едва уловимым дрожанием между смехом и предвкушением.

— Это только начало, — улыбаюсь, проводя странной штукой по груди мужа, там, где расходятся пуговицы выреза, обнажая кожу. — Это орудие возмездия за все твои дразнящие СМС во время моих пар.

Ингвар резко вдыхает, когда я легонько шлепаю его по бедру — не больно, но достаточно, чтобы почувствовал.

— Ох, серьезно? — он натягивает наручники, и металл звенит в такт учащенному дыханию. — Тогда, может, сначала снимешь с меня рубашку? А то несправедливо как-то: ты почти голая, а я…

— Не-а, — перебиваю я, прижимая палец к его губам. — Терпение.

Его глаза темнеют, а в уголке рта дрожит усмешка.

— Чёрт, — хрипло выдыхает Даль, когда я опускаюсь на колени рядом с кроватью и провожу «мухобойкой» по внутренней стороне его бедра.

— Ты играешь с огнём, профессор.

— Ну так потуши меня, — шепчу я прямо в его ухо, прежде чем шлепнуть вновь, на этот раз чуть сильнее.

И вот уже он не смеётся. Не дразнит. Его джинсы уже тесны, и я наслаждаюсь тем, как зрачки расширяются, как пальцы сжимаются в кулаки, будто он мысленно рвёт дурацкие наручники. Но вместо этого лишь глухой стон, когда я кусаю за нижнюю губу, прежде чем отстраниться с невинным видом.

— Марика… — имя звучит как угроза и мольба одновременно.

— Да? — удивленно выгибаю бровь, интересуясь с самым невинным видом, — ты уверен, что старые стены выдержат?

— Они пережили революцию, войны и разруху, — он хватает меня за руку, заставляя вскрикнуть от неожиданности, притягивает к себе и шепчет на ухо, — а уж с любовью справятся.

— Но сначала, херр Даль, мы должны обсудить наш развод! — сопровождаю реплику звонким шлепком по ягодицам мужа. От недоумения тот забывает изобразить боль.

— Ты все еще хочешь со мной развестись?

— Конечно! Ты грубиян, стервец и грязный омар!

— Серьезно, Мариш? Думал, у нас все хорошо… — Ингвар растерян и явно начинает заводиться. Пожар ссоры нам сейчас ни к чему, довольно и огня страсти.

— Конечно, я хочу с тобой развестись, — улыбаюсь, притягивая для поцелуя, — но лишь затем, чтобы снова выйти замуж. В этот раз по-настоящему — с красивым платьем, толпой гостей и медовым месяцем!

— Боги, за что⁈ За что вы послали