и мук. Но сияние тускнеет и меркнет, затмеваемое склоненным надо мной лицом. В заботливых карих глазах пляшут золотые солнечные блики.

— Это Вальхалла? — говорить тоже больно, будто в горло кто-то засыпал песок.

— Ага. Отделение для буйных берсерков, — знакомый голос звучит, как музыка. Валькирия со мной, остальное неважно. Пытаюсь подняться к ней навстречу, но едва могу пошевелиться.

— Лежи смирно, — командует Марика и для верности прижимает к груди ладонь — сильно, но бережно, точно боится касаться.

— Где положенные герою объятия? — усмехнуться без боли тоже не выходит! Fan! Я превратился в немощную развалюху.

— Ограничимся поцелуем. Хоть замолчишь на время, — улыбается фру, и мягкие, нежные губы накрывают мои. Ну хоть эта часть тела работает без проблем!

Ласка Марики дарит силы и возвращает к жизни. Теперь я понимаю, где нахожусь: больничная одноместная палата — синие стены, тумба с телевизором «электроника», табуретка рядом с кроватью, на которой, видимо, жена дожидалась моего пробуждения.

— Что, не нравится? Это, между прочим, местный люкс. Здесь даже собственный душ имеется. Мог вообще в изоляторе прикованный очнуться. Все-таки мы с тобой преступники, — Марина смеется, а я только сейчас замечаю — больничный халат, пустой левый рукав и гипсовый воротник вокруг шеи.

— Ты как⁈ — дергаюсь, пытаясь приподняться, и валюсь обратно на подушку от резкой темноты в глазах.

— Жива, как и ты. Практически чудом, — она присаживается на край кровати. — У тебя сквозное в плечо, но крови потерял столько, что всю лестничную клетку обагрил. А меня это спасло.

Перед глазами появляется цепочка с искореженным куском металла. Не сразу, но узнаю́ — кулон валькирии, мой прощальный стокгольмский подарок. Работа неизвестного ювелира испорчена глубокой вмятиной и боковой трещиной.

— Хотела пулю оставить на память, но менты не дали. Украшение тоже хотели приобщить к делу, но я изобразила богатую истеричку и отстояла право на женские капризы. Вообще, в муже — миллионере есть некоторые плюсы.

— Да неужели? — Марика явно бодрится, сглаживая шутками ужас и боль пережитого. Мы были на волосок от гибели. Один выстрел чуть не унес обе жизни. Но если я, кажется, вновь относительно легко отделался, то ее мог потерять. А тогда… Черт, даже не хочу думать!

— Жуков?

— Сдох, после наших двух контрольных.

— Что с рукой? — теперь вижу, что больничная роба скрывает гипсовый панцирь, наложенный почти на всю грудь и левое плечо.

— Ключица сломана и обширный ушиб грудной клетки. Потому что один шведский лось придавил меня к перилам.

— Извини, что не смог защитить, — сплетаю пальцы наших здоровых рук. От мимолетной улыбки глупо щиплет в глазах.

— Ты защитил, — Марика пытается лечь рядом, шипя и кривясь от боли. Осторожно, как сапер, обезвреживающий бомбу, устраивается на узкой больничной кровати. Каждое ее движение — вздох, гримаса, сжатые губы. Но она упрямо подтягивается ближе, пока ее бедро не прижимается к моему.

— Почему мы не в одной палате? — пытаюсь быть джентльменом и уступить место, что крайне сложно на односпальной койке, когда каждое движение вызывает боль.

— Потому что денег Далей хватило, чтобы из подозреваемых перейти в жертвы, вызвать с выходного лучшего хирурга и купить VIP номер, но моральные принципы главврача не продаются и не позволяют селить вместе мужчину и женщину.

— Даже если они женаты?

— Даже тогда. Мне прочитали получасовую лекцию о пользе воздержания и настоятельно рекомендовали обеспечить тебе и себе покой и постельный режим.

— Смотрю, ты справляешься, — целую растрепанные, пахнущие медикаментами, волосы.

— Я вообще послушная девочка, — сообщает в ответ фру Даль и трется щекой о здоровое плечо.

— Это мы скоро проверим, — близость пробуждает совсем неуместные и уж точно невыполнимые в нынешнем состоянии желания.

— Главврач будет в ярости, — говорю, чувствуя, как ее тепло проникает сквозь тонкое покрывало.

— Пусть подавится своим моральным кодексом, — она утыкается носом в мое плечо. — Я три часа торчала в коридоре, отвечая на дурацкие вопросы толпы следаков и медиков, пока тебя ремонтировали. Теперь мне положена награда.

Ее рука (та, что не в гипсе) скользит по моей груди, обходит бинты, опускается ниже…

— Фру Даль, — шепчу притворно — шокированно, — вы серьезно ранены.

— Да, — соглашается она, целуя меня в уголок рта. — Но надо проверить влияние стресса на работу некоторых органов.

— У меня сквозное в плече, — напоминаю, даже не думаю протестовать.

— А у меня сломана ключица, и вообще с таким гипсовым панцирем я похожа на черепаху, — парирует Марика, прикусывая мою нижнюю губу.

Я смеюсь — и тут же корчусь от боли. Продолжить нам не дают. Дверь палаты распахивается, впуская внутрь невысокого пожилого мужчину во врачебном халате. Он встает как вкопанный, сверля нас возмущенным взглядом:

— Марина Владимировна, я же дал четкие инструкции! А вы чем занимаетесь⁈

— Любовью, Эдуард Аристархович, — мурлычет моя фру, и не думая размыкать объятия. А я готов вытерпеть любую боль и пережить еще десяток покушений, лишь бы эти губы еще раз сказали… Любовью.

— Какой сегодня день? — спрашиваю врача, переключая внимание на себя.

— Двадцать пятое декабря, двадцать часов шестнадцать минут, — сообщает Эдуард Аристархович, — подходя к нашему ложу и с вызовом протягивая Марике руку:

— Немедленно слезайте, или прикажу вас привязать, как склонных к самовредительству!

— О нет, все привязи и наручники теперь только по взаимному согласию, — фру бесстыдно подмигивает и, кривясь и матерясь сквозь зубы, перемещается на табуретку.

— Отлично мы отметили Рождество, — улыбается Марика, и суровое лицо главврача разглаживается в ответ:

— Да. Родились второй раз.

* * *

Марика

Сердобольная медсестра, в обмен на месячную зарплату, разрешает мне остаться на ночь в палате Ингвара («только тихо, чтобы главврач не узнал!») и даже помогает раздобыть вполне приличное кресло вместо неудобного табурета. Накаченный лекарствами Даль спит, и во сне, не выпуская мою ладонь. Совместные ранения, как и преступления, сближают лучше брачных клятв.

За дверью парни Варшавского, а сам Герман каждый час шлет на телефон сводку последних новостей.

Таша запела. Выдала адрес борделя в Мармарисе, где держат Настю. Всю вину гражданка Мороз взвалила на покойного Жукова, выставляя себя подневольной жертвой обстоятельств, вынужденной ради свободы и жизни следовать жестоким приказам. За полночь приходит сообщение: «Сестру нашли. Оформляют депортацию в Россию». Следом тут же звонит Тимур, желающий организовать торжественную встречу дочери на русской земле — с журналистами, пресс-конференцией и помпезностью, достойной визита первых лиц. Слушаю Авсарова в пол уха, желая побыстрее закончить разговор — для меня свою роль «лесной король» отыграл и слышать еще раз «Мариночка, кисуля» не тянет совершенно.

— Мы же теперь семья! — сообщает бывший фарцовщик и будущий политик, вцепившийся в шанс породниться со