class="p1">— Нет, — Варшавский явно корит себя за недостаточную глубину расследования. — Квартира — просто место в пятимиллионном городе. Они нашли бы другую нору, и все бы повторилось, с той лишь разницей, что Шувалова не смогла бы навести нас на след. Так что — забывчивость одной и расслабленная неосмотрительность другого сыграли в итоге нам на руку. Так что, Гер, не гони на себя. Лучше скажи, что теперь будет с Радкевичем?

— Подам очередной запрос на экстрадицию. В этот раз с новыми неоспоримыми доказательствами вины.

— А если опять нет? — вижу боковым зрением, как напрягается Марика. Недостижимость одержимого местью врага, не даст нам спокойной жизни нигде на планете.

— Это больше не ваша забота. Береги жену, — Варшавский прерывает разговор, оставляя главный вопрос без ответа.

Мы едем по Невскому, а кругом яркие огни реклам, новогодняя иллюминация, живые и искусственные ели в разноцветных огнях.

— С Рождеством, — говорю, внезапно осознав, что пока мы были в клубе, наступило двадцать пятое декабря.

— Думаешь, Спаситель пришел в этот мир? — Марика смотрит в окно, не удостаивая меня взглядом.

— Уверен, моя валькирия. Потому что мы еще живы.

Глава 19

Петербург, католическое Рождество 99-го

Марика

После выплеска адреналина и пережитого в клубе чувствую себя пластиковой куклой, пустой оболочкой без мыслей и чувств. Ингвар, наверно, решил, что это из-за Таши, но… Я и сама не могу объяснить причин. Мы впервые проигрываем не вчистую, лишив врага одного из союзников, но — это битва, а не вся война. Слуцкая задержана, а Жуков на свободе. Радкевич все еще жив-здоров в своем Эйлате, моет пятки в Красном море и бредит возмездием, а бедная Настя Даль и вовсе не понятно где — в питерском притоне девушку не нашли. По всему выходит — нам еще сражаться и оглядываться на каждый шорох, но я внезапно не чувствую сил ответить на шутки мужа. Не радует даже родной город за окном, по которому я всей душой тосковала пять лет.

Равнодушно пожимаю плечами на предложение взять в круглосуточном какой-нибудь еды и Советского шампанского. Киваю ночному портье, идя к лестнице, пока Ингвар забирает ключи от номера, и только на площадке третьего этажа, когда Даль хватает меня за руку, разворачивая к себе, и внезапно целует — болезненно, жарко — понимаю — я жива.

— Думал, весь бордель разнесу, когда ты с Авсаровым ушла, — признается, между кусачими ласками, прижимая к перилам. Медленно, неохотно, точно освобождаясь от немоты в душе и теле, начинаю отвечать — губами уже не податливыми, но своевольными, языком, не принимающим, а требующим ответа, ладонями, не покорными его рукам, а упирающимися в грудь, проникающими под одежду, согревающимися от зимнего холода теплом обнаженной кожи.

— Хочу тебя нестерпимо, — шепчет Ингвар.

— И я хочу… — отстраняюсь с усмешкой, — чтобы ты сбрил эту идиотскую бородку!

— Она добавляет десять очков крутости! — протестует муж, а я гримасничаю, уворачиваясь от поцелуев, и замечаю над нами на этаже движение. Может, какой-то постоялец так же полуночничает как мы? Вглядываюсь в сумрак коридора, мысленно коря себя за мнительность: иногда тень, это просто тень. Но Ингвар, не получая ответной ласки, отрывается и тоже смотрит наверх.

Глухой хлопок звучит раньше, чем мы успеваем сообразить, что происходит. Ингвар оборачивается, резко толкая меня за спину. Первая пуля чиркает по щеке мужа и уходит в штукатурку стены за нашими спинами, но вторая попадает в цель.

Ингвара отбрасывает назад, сбивая меня с ног, прижимая к перилам, а грудь слева под плечом пронзает острая боль, от которой темнеет в глазах. Даль оседает на ступени, увлекая меня за собой, придавливая тяжелым телом. Вязкая теплая кровь пропитывает одежду.

— Бля, ты реально заговоренный! — матерится Жуков, спускаясь к нам. — Дважды мажу по тебе, шведская рожа! Хотя жопа от прошлого раза до сих пор болит, небось? Каждый раз, как садишься, меня вспоминаешь?

Убийца усмехается, довольный шуткой, и прицеливается вновь — в этот раз в голову. Смотрит возбужденно и зло, словно кайфует от близости смерти. Это же лицо с таким же выражением, где смешались жестокость и вожделение, видела перед смертью Ольга Даль. «Неужели, все?» — успеваю подумать прежде, чем звучит выстрел. В этот раз не в нас.

Анджей Жуковски, он же Андрей Жуков, наемный убийца и сподручный Радкевича удивленно роняет ствол, хватаясь за грудь.

— Сначала добей, потом пизди! Мало боевиков смотрел, что ли⁈ — рычит Ингвар. Пушка, взятая у парней Авсарова, лежала в кармане косухи. Придавленная к перилам тяжестью мужа, все, что я могу — обнять его и почувствовать, как дрожит, сжимающая рукоять пистолета ладонь. Даля трясет, кровь, моя и его, смешивается, пропитывая слои одежды. От боли и сладковатого, металлического запаха мутит и темнеет в глазах. Но я обеими руками обхватываю ствол, который муж почти выронил и навожу его на все еще стоящего, покачиваясь, врага.

Вместе. С той проклятой ночи в зимнем переулке, когда первая кровь обагрила снег. Вместе с той секунды, когда моя ладонь легла в его. Вместе с той скамьи над Стокгольмом, где шутки и взгляды пьянили сильнее горячего глёга. Вместе с робкого поцелуя в мэрии Кальмара и первого стона в его объятиях. Вместе через непонимание и обиды, через измены и прощение. Вместе. В болезни и в здравии, покуда смерть не разлучит нас.

Вместе.

Я жму на курок.

Грохот выстрела усиливается эхом отельных коридоров. Пуля дырявит щеку, проходя на вылет. Жуков падает. Ингвар издает звук, похожий на булькающий смех:

— Прости, Мариш, но любовь придется отложить.

— Любовь? — смыкаю объятия так сильно, как только могу.

— А ты думала, что между нами? — он вновь пытается рассмеяться, но вместо этого дергается, пронзенный судорогой.

— Не вздумай! — хочу кричать, но только хриплю. — Ингвар Даль, не смей меня оставлять! Мы еще не закончили с твоим блокнотом!

Нелепая попытка пошутить отзывается новой судорогой.

— Последний пункт, — усмехается муж и обмякает в моих объятиях.

— Помогите! — срывается сперва шепотом, а потом, точно открывшимся вторым дыханием рвет связки и обжигает гортань, — на помощь!

Ору так, что слышно на весь Невский. А после мир меркнет, погружая и меня в спасительную темноту.

* * *

Ингвар

Чувствую себя моделью лего, которую разобрали, а потом собрали по памяти без инструкции. Болит абсолютно все, даже волосы и ногти доставляют дискомфорт. Но из хорошего — боль означает жизнь. Херовую, но настоящую. Чтобы открыть глаза, приходится напрячься, точно тягая трехпудовую гирю.

Пронзительный свет бьет прямиком в мозг, вызывая новые яркие оттенки страданий