старинным родом шведских аристократов с российскими корнями. Сейчас такое в чести, но расхлебывать дворянские почести и козырять с экранов голубой кровью я оставлю мужу. Внимание прессы, как и фальшь показухи, ему гораздо привычнее, чем мне.

— Ингвар свяжется с тобой, Тимур, как только придет в себя. Он отдыхает после операции, — отшиваю с ледяной вежливостью профессионального личного помощника. А после прожигаю телефон взглядом — среди летописи сообщений Варшавского нет ответов на два терзающих меня вопроса: что с Радкевичем и действительно ли беременна гражданка Мороз? Но спрашивать я не рискую — в первом случае, чтобы не подставлять Германа, а второе кажется мне личным и по-женски истеричным. Точно я пытаюсь устроить сцену.

Ключица ноет, потому как я отказалась от обезболивающего. Терпеть можно — спать нет, но кто-то же должен быть начеку. С нами явно еще не закончили. Как знать, сколько еще наемников как Анджей припасено у Радкевича по наши головы? Конечно, у дверей стоит охрана, но… Я все равно не засну — койка тесна для двоих, кресло неудобно, а отоспаться успеется и в гробу. Стараясь не разбудить Ингвара, включаю телевизор на минимальную громкость. Стараниями Авсарова — взятие наркопритона и незаконного борделя активно муссируется в питерских новостях. Тимур Назарович с готовностью раздает интервью, направо и налево делясь историей своей любви с прекрасной Ольгой Даль и его активными поисками их пропавшей дочери. Пиарщики у Авсарова отличные — наспех сшитая сказка звучит как сценарий мыльной оперы и наверняка прошибет слезу у тоскующих по большому и светлому чувству домохозяек. Даже мне любопытно, каким боком ко всему происходящему Тимур пришьет выкупленную в Турции проститутку — Лану, но эта часть жизни «лесного короля» пока остается за кадром. Впрочем, денег у него достаточно, чтобы журналисты копали в нужном направлении и закрывали глаза на неуместные детали.

Бормотание диктора слушаю вполуха, размышляя о том, как нам с Ингваром жить дальше, как внезапно на экране появляется лицо, которое я пять лет видела в кошмарах. А следом другое, очень похожее, только шире и старше — такие же грубые черты, глубоко посаженные глаза, но с горбинкой, судя по кривизне некогда сломанный. Врубаю громкость, боясь пропустить хоть слово:

— На своей вилле в Эйлате найден мертвым Владимир Радкевич, бывший совладелец группы компаний «Стройинвест», пять лет назад подозреваемый в заказном убийстве майора Александра Шувалова. По предварительным данным, причиной смерти стал сердечный приступ.

На экране кадры роскошной виллы, перекрытой полицейскими лентами. На секунду мелькает эффектная рыжеволосая женщина, раздраженно отмахивающаяся от назойливых репортеров.

— Сердечный приступ? — хмыкает за спиной разбуженный Ингвар. — У человека, который трижды в неделю играл в теннис?

— Видимо, сердце не выдержало стресса или душу разъела месть, — я притворно задумываюсь. — Да?

— Или справедливость не всегда свершается по закону, — взгляд Даля тяжелый, без следа привычной улыбки. Мы понимаем, что произошло без слов. Совпадений не бывает. Просто один наш хороший друг не захотел ждать, чтобы киллер пришел за его семьей так же, как за нами. Пять лет Варшавский пытался добиться правосудия через официальные каналы, собирал улики, бился о дипломатические препоны, искал лазейки, тягался с тем, в чьих руках была власть, деньги и свобода от совести, удерживающей в рамках закона. Я никогда не спрошу Германа о его причастности к «сердечному приступу», но если у нас когда-нибудь родится сын — назову в честь карающего ангела-хранителя, чье возмездие жестоко, но справедливо.

Глава 20

Петербург, Миллениум

Ингвар

Это не выписка, это побег. Бледно-розовый рассвет последнего дня девяносто девятого года застает нас сидящими на узкой больничной койке и готовыми, если потребуется, прорываться с боем через ряды санитаров и не сдвигаемую с правил глыбу главврача Эдмунда Аристарховича. Я собственноручно разнесу эту богадельню, если хоть еще один день буду вынужден спать отдельно от своей жены.

Но, похоже, больница устала от качающих права и нарушающих распорядок дня «выпендривающихся аристократов» так же, как мы от нее. С нас берут подписи о личной ответственности за все то зло, что мы собственноручно готовы причинить нашим чудом спасенным организмам и отправляют на все четыре стороны.

Без помощи друг друга мы не можем даже влезть в свободные спортивные костюмы, с поддельной эмблемой лотоса и надписью «ABIBAS», за которые вызвавшаяся помочь медсестра взяла как за «фирму», но явно купила на Апрашке, или где там сейчас торгуют турецко-китайскими подделками. Но мне плевать — и на дешевую синтетику с кривыми швами, и на то, что пять дней в больнице обошлись как месяц на Мадейре. Марика смеется моим шуткам и целует при каждом удобном и не очень случае так, что нам точно придется изобретать способы близости, доступные в условиях гипсового панциря и жестких фиксирующих повязок.

Мы столько должны наверстать. Дело даже не в сексе, хотя я хочу любить эту женщину так, чтобы она кричала мое имя на всю Северную столицу. Я хочу видеть ее робкую утреннюю улыбку, когда отсветы сна еще видны на дне карих глазах, хочу чувствовать ее тепло, когда ночная прохлада проникает в спальню через приоткрытую форточку, хочу слышать ее голос, спрашивающий буду я кофе или чай, даже если это одинаковая на вкус и цвет бурда из больничной столовой. Впервые в жизни я не просто хочу использовать и получать, а готов отдать все, что имею, лишь бы она была рядом — живая, близкая. Моя.

На выходе из гостиницы нас ждет сюрприз. Который, судя по хитрой улыбке Марики, устроен не без ее участия. У дверей «девятки» переминается с ноги на ногу Алекс, а за его спиной выглядывает из салона Марья Ойкконен.

— Игорь Викторович, вы же не против, что я Маню с собой взял? Очень в Россию просилась, ну решил показать ей… — парень смущенно краснеет, а фру Даль, держащая меня под локоть, хмыкает, подавляя смех. Похоже, наш бесстрашный водитель-телохранитель наконец-то нашел лекарство от неразделенной любви к Вере Варшавской. Кто я такой, чтобы быть против молодости и чувств?

На тесном заднем сидении наши пальцы сплетены, а гримасы боли синхронны, когда Алексей закладывает слишком крутой вираж и нас прижимает друг к другу.

— Осторожнее, угробишь работодателя! — рычу беззлобно, вызывая всеобщий смех. Беспечный, свободный, легкий — обновленный, как наша жизнь. А редкие снежинки тают на лобовом стекле, отмечая начало мира без страха и опасности, которое мы, надеюсь, заслужили.

* * *

Марика.

Даль теперь ходит за мной хвостом, точно боится, что исчезну. Утром увязался в Елизаветинскую