Послышался приглушённый всхлип.

– Не плачь. Это ещё что. Дальше было хуже. Я пробралась в покои. Я боялась ужасно! И… ничего не успела сделать. Он застал меня в своих покоях. Сам арх. Этот самодовольный самовлюблённый кошак! – раздался звук, будто кто-то с силой скрипнул челюстями. – Узнай он, что я притащила с собой зелье… меня бы казнили на месте. Но он… он решил, что я пришла его соблазнить! Что я, мол, давно строю ему глазки! Схватил, прижал к стене… его дыхание, его руки… Чтобы избежать обыска, чтобы выжить… мне пришлось притвориться, что я согласна. Что он прав. И верно всё понял. Притвориться страстной. Если моё онемение можно так назвать… Какой был выбор? Я хотела жить. …осуждаешь? …теперь я понимаю, что лучше бы я созналась и просто умерла.

Тишина. Только тяжёлое, неровное дыхание.

– А когда я вернулась к Рейну… дрожащая, опозоренная, испуганная. Покрытая чужим запахом… Знаешь, что сказал мой любимый? – Голос сорвался на хриплый шёпот:

– Сказал, что простит мне “измену”. Главное – подлила ли я зелья? Завтра, говорит, он с архом разберётся. Отомстит за меня. А я… я призналась, что нет. Не успела. И тогда… тогда он ударил меня. Бах! По лицу. Мой любимый. Мой Рейн. – Она закашлялась, будто давясь слезами и желчью:

– Он потребовал попробовать снова! Снова подлить зелье! Если я люблю его. Если он для меня что-то значит. Если эта “измена” – не предательство! Если это не то, что я изначально планировала! Как же меня тогда трясло. Сердце выворачивалось наизнанку. Но я… я слишком любила. Хотела, чтобы всё стало как прежде. Как до этого кошмара.

Чирк-чирк-чирк. Звук стал чаще, нервнее.

– Но ничего не получалось! Арх был осторожен и внимателен, будто не ирбис, а безднов лис! А Рейн… Рейн свирепел с каждым разом. Стал угрожать. Сказал, расскажет всем, кто я на самом деле. Ведьма. Кровавая ведьма! Меня бы разорвали на части. Я задыхалась в этой ловушке. А потом… потом арх объявил меня своей. Поставил свою метку. Как на вещь! Ах да, у арха была же жена. Они не спали вместе, так он мне говорил – как будто мне есть до этого дело! Давний брак на договорённостях…

Раздался жалобный писк, шуршание.

– Ну-ну, ещё рано плакать… Ещё рано. Я не рассказала главного! Так вот, у жены арха имелась власть. Всё племя ополчилось на меня. Плевали вслед на улице. Дети бросали камни. На рынке отказывались продавать еду. От меня отвернулись подруги. Бросили, чтобы спасти свои шкуры. А те,кто набивался в друзья, оказывались посланными этой жёнкой. Ночами моё тело пользовал арх. В ушах до сих пор стоит его шёпот… Он шептал о любви… смешно, да? Днём о той же любви говорил уже Рейн, мешая с угрозами и обвинениями. Племя отворачивалось, как от прокажённой. Все кто обещал быть рядом – бросили. Я тонула… совершенно одна. Одна в этом море ненависти. И я… я начала ненавидеть их в ответ. Сильнее, чем они меня.

Чирк-чирк-чирк.

– Исчерпав из души любовь, я добралась до чёрного ила гнева. Я кричала им, что они пожалеют. Но никто не верил. Ведь кто во всём виноват? Мужчины, что желали власти. И те, кто им подчиняется, дрожа за свои шкуры. Жалкие твари! Они хотели, чтобы я исчезла? Хорошо. Но пусть сначала исчезнут они. Все до одного.

Огонёк впереди стал ярче. Я различала уже не просто точку, а слабый ореол света, отбрасывающий тени на… на стены? Я была уже близко.

– А потом… потом я узнала, что беременна тобой. – Голос внезапно смягчился, зазвучал почти нежно, и от этого стало ещё страшнее. – И тогда я поняла. Поняла, как всё исправить. Как заставить их всех пожалеть. Я прокляла их. Но это не конец. Теперь я создам своё лучшее творение. Ты будешь моей местью, моей славой, моим возрождением… Они все сгорят. А я на это посмотрю. И Арх. И Рейн. И даже лживые мои подруги! Все окажутся у моих ног. Будут лизать пятки, как побитые псы. А когда они сгинут, начнётся моё возрождение… Ты придёшь ко мне. И я стану непобедима. Мне бы только дождаться…

Я замерла на пороге.

Огонёк был пламенем настоящей свечи, воткнутой в подсвечник на краю грубого деревянного стола.

И я увидела комнату.

Стены – от пола до потолка – были испещрены письменами. Жутковатыми, извивающимися символами. Они блестели липким, тёмно-бордовым блеском. Кровь. Вся комната была расписана кровью. В углу у двери валялись три мёртвые курицы с перерезанными горлами, их перья слиплись от красной жижи.

На столом склонилась Лилиана…

Молодая женщина, исхудавшая до теней под скулами. Зелёные глаза горели, отражая пламя свечи. Распущенные светлые волосы падали на простое свободное платье, запачканное тем же, что и стены.

На столе перед ней, на перечёркнутом кровавыми линиями дереве, на животе лежал маленький котёнок. Снежный барсёнок, совсем крошечный, со светлой пятнистой шкуркой местами вымазанной в алом. Он не двигался, лишь слабо, прерывисто дышал. Его глазки были крепко закрыты.

Я смотрела на этого зверя, ощущая дикое биение в груди. И очень чётко понимая… это не просто зверь. Это… оборотень? Крохотный оборотень.

Дальше мысль не шла.

Или я слишком боялась её допустить.

В руке Лилиана что-то сжимала… что-то похожее на кинжал – но лезвие было чёрным. Она склонилась над зверьком, и её бледные губы растянулись в широкой, безумной улыбке.

– Доченька моя, не бойся, – шептала она. – Тебя я не трону. А этот зверь… он тебе ни к чему. Зачем тебе быть оборотнем? Все они – монстры. Они замучили меня. И тебе не дадут жить спокойно. Никогда. Пусть хоть один зверь послужит благу. И тебе объяснит – нельзя никому верить. Все предадут. Повернёшься спиной – ударят. Солгут. Обманут.

Она подняла кинжал. Пламя свечи затрепетало, отбрасывая пляшущие тени на стенах.

– Осквернённый зверь, – начала она нараспев, и голос её зазвучал иначе – низко, гортанно. – Погибель моим врагам принесёшь. Силу мою примешь. И свою взрастишь. Чёрное семя тьмы… Стань отражением моей боли! Носителем моей мести! Сердце ненависти.

Второй рукой она перевернула котёнка. И кинжал замер над его сердцем.

– НЕТ! Мама не надо! – Крик вырвался из моей груди сам собой.

Свечи кругом разом погасли.

В груди кольнуло с такой силой, что я охнула, схватившись за сердце.

А когда свет появился снова – картина изменилась.

На столе – там, где прежде лежал котёнок – теперь