Он подзывает ожидающего распоряжений официанта. – Если пойдете с ним, он покажет вам ваши каюты, чтобы вы могли оставить сумку.

– У нас есть сумка? – спрашивает Данте у Коломбы.

– Мы собирались почти сразу уехать, – говорит она.

– Хорошо бы. КоКа… мне нужно прочитать еще две коробки бумаг…

– Я настаиваю, чтобы вы остались хотя бы на ночь. Какой смысл иметь столько места, если не делишься им с друзьями? К тому же вертолет, к сожалению, занят другими гостями… – говорит Ланцони.

– Тогда мне достаточно шезлонга, – заявляет Данте.

Коломбе шезлонга недостаточно, и она оставляет сумку в одном из гостевых люксов, невероятно огромном с учетом того, что находится он на лодке, пусть даже и на суперъяхте водоизмещением три тысячи тонн. Это двухуровневая каюта с двумя гигантскими двуспальными кроватями и собственным мини-бассейном, выдержанная в жемчужных тонах и расположенная под главной палубой, практически в центре судна.

Будь ее воля, Коломба так и смотрела бы на море из панорамного окна, тем более что из-за всей этой свистопляски продолжает не высыпаться, но она разувается и находит Джо на искусственном пляже, где тот болтает с кучкой гостей. Коломба узнает среди них Диану, бывшую жену Хесуса, и пару человек, которых видела на поминках Кристины Ринальди. Две девушки, которые танцевали в масках, теперь загорают нагишом. «Того и гляди начнут натирать друг друга маслом и устроят шоу», – думает Коломба.

К пляжу ведет удобная выдвижная лестница, а когда сходишь на него, кажется, что ступаешь по настоящему берегу, хоть и поддерживаемому понтонами и лебедками. Джо спорит по-английски с парой голландцев в жутких узких плавках. Диана, одетая в откровенный огненно-красный купальник, машет Коломбе, чтобы та подошла. Красивая, как с обложки, она присматривает за двумя худенькими мальчиками трех и четырех лет с тонкими чертами лица. У старшего глаза Гленна – точнее, глаза Хесуса, ведь они его дети, но Коломба не может не подумать о нем.

Они не виделись два дня, но она все еще чувствует тепло его тела. Чувствует его запах на своей коже даже после душа. Они провели месяц в каком-то симбиозе, и теперь ей кажется странным не слышать, как он ходит за стенкой, не видеть его краем глаза, оборачиваясь. Черт, как же паршиво они расстались. Она повела себя как бесноватая. И теперь не знает, что ему сказать, поэтому просто отправляет сообщения: «Прости, Гленн, но твоя семья скрыла от тебя, что „Эон“ до сих пор в силе, чтобы от тебя отвязаться. И да, я говорю „семья“, потому что твоя мать явно тоже об этом знала. И я разглядываю твоего брата под микроскопом. И если мы правы насчет Солитера, все тайны твоей семьи станут достоянием общественности, включая тот факт, что тридцать лет назад твоя мать и брат помогли Жаку Буше скрыть правду о предполагаемом убийстве Аннабель. И тем самым они помогли Солитеру выйти сухим из воды, и тридцать лет спустя он убил Хесуса и заложил бомбу в самолет тех ребят».

– Вы только что прилетели? – спрашивает Диана по-английски.

– Да. У вас красивые дети.

– А у вас дети есть?

Коломба садится рядом с ней:

– Пока нет. Ну как вы?

Диана берет бокал белого вина, который поставила рядом, и отпивает небольшой глоток.

– Детям тяжело. Особенно старшему. Младший, кажется, воспринимает все спокойнее. Но думаю, когда они вырастут, обоим придется потратить кучу денег на психоаналитиков. Их отца убил серийный убийца, о котором кто-то, вероятно, однажды выпустит подкаст, и с этим будет непросто смириться. В том числе и мне. – Она салютует Коломбе бокалом. – Пью за то, чтобы вы ускорили этот процесс. Вы были там, когда он подорвал себя бомбой?

– Причем так близко, что у меня еще несколько часов шумело в ушах, – отвечает Коломба.

– Вы рады, что он умер?

– Я по нему не скорблю, но предпочла бы взять его живым… Хесус когда-нибудь рассказывал вам о женщине по имени Вероника Болдини?

– Единственная Вероника, о которой он мне рассказывал, это итальянка, с которой он встречался, когда еще был футболистом. Вы имеете в виду ее?

– Кажется, да.

– Он говорил, что она была совершенно неуправляемой. Отпетой наркоманкой. – Диана смотрит на нее поверх солнечных очков. – Вы продолжаете расследование, несмотря на то что все уже позади?

– Мне еще нужно кое-что проверить…

Джо прощается с друзьями и подходит к ним, сложив из пальцев фотоаппарат:

– Две красотки! Можно я сделаю плакат и повешу его в своей спаленке?

– Давай без сальностей, Джо, – бросает Диана.

– Коломба, мы можем идти. Данте ждет нас на sun deck[67].

– Что это?

– Панорамная палуба. Там есть бар.

Коломба встает и прощается с Дианой:

– Рада была встрече.

– Приходите потом, выпьем чего-нибудь вместе. Расскажу вам о радостях материнства.

Ланцони вприпрыжку шагает по лестнице впереди Коломбы.

– Ты теперь работаешь на Принца? – оборачивается он.

– Нет.

– Тебе уже доводилось присутствовать при его завтраке? – будто не слыша, продолжает Джо. – Он вызывает тебя рано утром и вынуждает стоять и смотреть, как он ест. А тебе даже стакан воды не предлагает.

Коломба сдерживает улыбку при мысли о том, как по-разному принимал их Ринальди.

– Тогда зачем ты к нему ходишь? Разве ты не богатый предприниматель?

– Он имеет большое влияние на банки. А я мелкий богатый предприниматель.

Тем временем они поднялись на верхнюю палубу, sun deck, величиной с футбольное поле. Данте уже устроился за большим центральным столом с коктейлем и сигаретой в руке, и они подсаживаются к нему.

– Итак, – говорит Ланцони. – Я знаю, что вы хотите поговорить об «Эоне». Я подписал соглашение о неразглашении и не хочу перетруждать своих адвокатов, так что буду отрицать, что с вами разговаривал. Что вас интересует?

– Что вы делали на Сицилии три месяца назад? – спрашивает Коломба. – Это были выходные.

– Собрание. Последнее. Два дня, сука, на курорте. Много разговоров с интересными людьми.

– Разговоров о городе во льдах? – спрашивает Данте.

– Будущее начинается сегодня. Нужно быть к нему готовым. Но там говорят обо всем понемногу, заключают союзы, обмениваются идеями.

– И часто вы проводите эти собрания?

– Два-три раза в год, всегда в разных местах. Не знаю, когда будет следующее, поскольку Хесус умер. Это он открыл их для чего-то другого, кроме сбора денег на великий проект. Пока был жив южноафриканец…

– Джеймс Говард Харгрейв? Тот, что умер два года назад?

– Да. Говорят, при Джеймсе все было куда строже. Надеюсь, они к этому не вернутся.

– На Сицилии были новые люди?

– Новички бывают всегда, в тот раз нас было человек пятьдесят. Но я