баркасы, расталкивая слабых и бросая сотни своих раненых на берегу. Визжа от ужаса, враги начали в панике грести прочь, под защиту тяжелых корабельных пушек адмирала Прайса.

Битва за Никольскую сопку была окончена.

Я вернулся и обессиленно опустился на окровавленный песок Перешеечной батареи, рядом с молчащей пушкой и огромным пятном крови, где лежал перевязанный мной лейтенант Максутов, которого уже унесли в лазарет. Мои руки по локоть были в крови и пороховой саже. Рядом с хрипом дышал Фёдор, зажимая грязной тряпкой неглубокую штыковую рану на плече. Гришка сидел прямо на песке, без единой мысли в глазах глядя на море.

Прямо передо мной океан лениво выкатывал на гальку брошенные медвежьи шапки и обломки английских весел. Где-то в ледяной воде, должно быть, остался не один десяток тел. Великая англо-французская эскадра потерпела самое сокрушительное и позорное поражение. Горстка таежников, матросов и ополченцев остановила непобедимую армаду на самом краю земли.

Английские и французские корабли бесславно поднимали обрывки парусов и отступали в наползающий океанский туман.

— Ушли, гниды… — басовито бормотал Гаврила Семёнович. Урядник стянул с головы пробитую пулей фуражку и мелко перекрестился. — Господи, спаси и сохрани. Выстояли.

К нам по перекопанному пудовыми ядрами песку перешейка тяжело шёл губернатор Камчатки генерал-майор Завойко. Его парадный мундир был испачкан землей, фуражка пропала в бою, но шаг оставался по-военному твёрдым. За ним шли несколько бледных офицеров гарнизона. Генерал остановился перед нашей поредевшей группой амурских казаков.

— Братцы, — голос Завойко, обычно зычный и властный, сейчас звучал глухо, с надрывом. — Вы спасли Петропавловск. И лейтенанта мне сберегли. Вы спасли честь всей Империи на этом далёком океане. От лица государя, благодарю вас!

Генерал действительно снял фуражку и низко, в пояс, поклонился нам, измученным, грязным рядовым казакам и матросам. В разоренном строю повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь стонами раненых, которых уносили на носилках в лазарет.

— Ваше Превосходительство… дозвольте спросить, — подал голос Гришка, вытирая изодранное лицо рукавом. — Теперь, когда мы их в море скинули… транспорт наш, «Двину», залатают? Когда нам обратно на Амур приказ будет? У нас там посты не достроены, переселенцы… наши нас ждут.

Завойко медленно выпрямился. Его лицо вновь стало высеченным из камня, а в глазах появилась суровая, ледяная тяжесть.

— Уж простите, солдаты. Транспорт «Двина» останется в Авачинской губе.

По нашим измотанным рядам прошёл настороженный, злой шорох.

— Как это так, не останется? Мы прикомандированы… — нахмурился до бровей Гаврила Семёнович.

— Слушайте меня внимательно! — голос губернатора обрёл привычную армейскую сталь. — Вы думаете, это окончательная победа? Вы думаете, Британская Империя утрется, потерпев позорное поражение в стычке с горсткой сибирских стрелков? Они ушли зализывать раны в ближайшие союзные порты. И весной они непременно вернутся, чтобы отомстить. Не с шестью кораблями, так с двадцатью. Они всю Тихоокеанскую эскадру сюда привезут, и сотрут Петропавловск в порошок.

Я сглотнул вставший в горле, горчащий гарью ком. Генерал был прав, мы лишь больно ударили хищника по носу, не нанеся по-настоящему смертельной раны.

— Мне приказано любой ценой удерживать порт до весны, а затем, если никакой возможности обороняться не будет, эвакуировать весь гарнизон в устье Амура, — продолжил Завойко. — Но до этой спасительной весны нам нужно ещё дожить. А зима на Камчатке сурова.

Губернатор повернулся ко мне.

— Казак Жданов. Сегодняшним делом у пушки ты доказал свою исключительную храбрость и смекалку на поле боя. Но неделей раньше ты спас гарнизон и экипаж «Двины», стоя у простых походных котлов.

— Так точно, Ваше Превосходительство.

— Идём со мной.

Я закинул штуцер на плечо и пошёл вслед за генералом и штабными вглубь израненного, дымящегося города. Мы миновали наполовину разбитую деревянную церковь, сгоревшую гауптвахту управы и вышли к длинным бревенчатым амбарам у самого подножия сопки.

Картина здесь выходила хуже некуда. Главные склады с провиантом приняли на себя множество зажигательных снарядов противника. Дело довершил огонь: крыши обвалились, внутри тлели тонны обугленной в камень муки, годовые запасы дубовой солонины стали золой, уцелевшая крупа была намертво замешана с пеплом и залита грязной соленой водой при попытках тушения пожаров.

Камчатский интендант, тучный, неповоротливый майор с перевязанной головой, стоял у пепелища и по-настоящему плакал, вытирая слёзы закопченным платком.

— Мука сгорела, Василий Степанович… — всхлипывал майор, заикаясь, обращаясь к губернатору. — Англичане прицельно били разрывными по складам. Из годовых гарнизонных запасов чудом уцелело от силы одна пятая часть. Мяса нет, сухари залило.

Завойко с такой силой сжал челюсти, что желваки на его лице заходили ходуном.

— Зима через полтора месяца, — сквозь зубы процедил он. — До мая ни один пароход с материка через льды к нам не пробьётся. У нас на руках тысяча зимовщиков: солдат, матросов и гражданских. И раненые. Башмаки варить будем, как при Беринге?

Я подошёл к чёрным углям хранилища, копнул сапогом попахивающую горелым тестом мерзкую жижу. Штурм британцев не удался, но они словно уже убили нас. Их артиллерия просто обрекла тысячу защитников Петропавловска на мучительную голодную смерть в абсолютной ледяной блокаде.

— Ваше Превосходительство, — я повернулся к губернатору, отряхивая руки от золы. Мой голос звучал сухо и твердо. — Разрешите взять продовольственную часть Петропавловского гарнизона под свой личный контроль?

Тучный майор внезапно, забыв о ране, вскинулся:

— Да как ты смеешь, казак⁈ Я здесь офицер, я головой отвечаю за…

— Твоя голова нас не накормит, Пётр Ильич, — холодно и безжалостно оборвал его лепет генерал Завойко. Затем он испытующе, прищурившись посмотрел на меня. — Ты понимаешь, Жданов, что ты просишь? У нас действительно ничего нет. Даже если сейчас мы пойдём по домам и заберем у горожан все их личные припасы картофеля, гарнизон так протянет лишь до Рождества. А дальше в городе начнется людоедство.

— Я знаю, как прокормить тысячу человек в глухой заснеженной амурской тайге, Ваше Превосходительство. Я делал это в остроге Муравьёва. Сделаю и здесь, на побережье.

— И как же? Начнешь камни варить? — снова злобно встрял уязвленный интендант.

Я криво усмехнулся потрескавшимися губами, поглядев на величественные, увенчанные ледниками вулканы вдали. В XXI веке мы уже отлично знали главный биологический секрет этого сурового края. Но, что важнее всего, я то знал какие продукты идут из каких регионов!

— Урал живёт железом, Амур пушниной и золотом. А Камчатка — это великий рыбный край. Сейчас в реки полуострова прямо из океана пойдёт на нерест кета, мощный кижуч и красная нерка. Рыбы здесь будет вдоволь, — сказал я.

— Рыба? — непонимающе и брезгливо взглянул на меня раненый майор. — Местные дикари-ительмены ходят на неё с луками и костяными острогами. Этого баловства недели на две гарнизону