тяжелым. Болезни на кораблях косят матросов пуще ядер, — Муравьев смотрел мне прямо в глаза. — Пойдешь интендантом и старшим стрелком сводной роты. Вернешься живым — Будет тебе чин. Лично выпишу.

На сборы дали всего половину дня. Флотилия спешила, пока океан не закрыли туманы, а британские фрегаты не успели блокировать устье Амура.

Я бежал к своей землянке и внутри меня все сжималось от горечи. Я спасал казаков и местных, я выстроил быт, я привез сюда Умку…

Девушка стояла у печи, собирая мне холщовый вещмешок. Она укладывала еду, свертки с травами и чистые бинты. Руки двигались быстро и четко, но когда я зашел, она застыла, как статуя.

Слез на ее глазах не было. Такие девушки не станут плакать, провожая мужчин на войну. В ее аквамариновых глазах холодно плескалась глубокая тоска.

Я подошел и обнял ее. Крепко, до хруста в ребрах. Она опустила лицо в мое плечо, вдыхая смесь всех запахов, которым пропиталась моя одежда.

— Ты вернешься, железный человек, — прошептала она, крепко сжимая ткань моей рубахи. — Я не отдам тебя океану. Я попрошу духов воды сберечь твою большую лодку.

— Острог теперь безопасен. Травин не даст вас в обиду, — глухо сказал я, отпечатывая в памяти деталь ее лица. — Жди меня. И присматривай за этим кошаком.

Барс подошел к нам, толкнулся рыжей головой мне в бедро и глухо заворчал. Зверь понимал, что я надолго покидаю стаю.

Я взял с топчана свой смазанный и вычищенный до блеска трофейный штуцер Энфилда, проверил патронташ с особенными пулями, сунул револьвер за пояс. Поварской нож остается здесь, его место на бедре занял тяжелый казачий кинжал.

Двадцать отобранных амурцев стояли у пристани. Друзья прощались с ними по-мужски коротко. Гришка с наконец-то заживший рукой обнимал старика Архипа. Могучий Федя смотрел на острог и крестился.

Мы шагнули на шаткие сходни транспортной баржи, где уже теснились солдаты линейного батальона.

— Малый вперед! — донесся с капитанского мостика «Аргуни» усиленный рупором приказ.

Огромные плицы парохода опустились на воду, вспенивая мутный Амур. Буксирные канаты дрогнули, как огромные струны. Баржа медленно шла от берега.

Я стоял на корме, опираясь на шершавый фальшборт, и смотрел, как Усть-Зейский пост с его деревянными крышами, дымящимися трубами и фигуркой Умки на берегу становится все меньше и меньше, пока не скрылся за изгибом реки.

Впереди нас ждали две тысячи верст вниз по дикой реке, неспокойное Охотское море и англо-французские пушки. Время укрощения тайги закончилось. Мы уходили защищать Империю.

Минуло триста верст, пятьсот, тысяча. Амур, поначалу зажатый лесистыми сопками Хингана, с каждым днем ширился. Вода поменяла цвет с мутно-желтого на свинцово-серый. Берега разъехались так далеко, что в дождливую погоду с нашей баржи правого берега было уже не разглядеть. Великая река превращалась во внутреннее море.

Флотилия шла вереницей. Пароход «Аргунь» басил, волоча за собой самые тяжелые плашкоуты с пушками, а остальные баржи шли под парусами или на веслах.

Жизнь на палубе была спартанской. Пехота и наши амурские казаки теснились на холодных, пропахших дегтем и табаком досках. Спрятаться от пронизывающего речного ветра было негде, кроме как под натянутой парусиной.

Моя должность интенданта оказалась не легче службы в передовом дозоре. Варить на стоянках в тайге — это одно, говорить пищу на две сотни глоток, балансируя на качающейся палубе у раскаленной чугунной печи, намертво принайтованной к фальшборту канатами — совсем другое.

Припасы линейного батальона преступно однообразными: очерствевшие до камня сухари и солонина в бочках, твердая, как высохшая кора. Я понимал, что до выхода в Тихий океан половина солдат сляжет с цингой.

Потерять половину состава еще до встречи с врагом было очень глупо, поэтому на каждой стоянке, пока для «Аргуни» рубили дрова, я гнал своих казаков и свободных солдат в прибрежный лес. Мы охапками несли на корабль любую зелень: черемшу, лук и крапиву. Солонина заранее отмачивалась и отбивалась обухом топора. Из этих нехитрых ингредиентов выходили густые зеленые похлебки, которые временами сдабривалсь медвежьим жиром. За такой паек пехотинцы, поначалу смотревшие на нас, как на таежных зверей, готовы были носить меня на руках.

Воздух пропитался запахом соли и гниющих водорослей. И без того не ласковый ветер стал холоднее. Мы вошли в Амурский лиман.

Николаевский военный пост, основанный Невельским, встретил нас густым туманом с мелким секущим дождем. Известия здесь были хуже некуда. Депеши гласили, что объединенная англо-французская эскадра под командованием адмиралов Прайса и де Пуанта уже прочесывает Тихий океан. Шесть кораблей и тысячи морских пехотинцев готовы проливать нашу кровь.

Их главной целью был Петропавловск-Камчатский — база русского флота на Дальнем Востоке и единственный глубоководный порт. Вот только защиты у него никакой: земляные батареи да крохотный гарнизон.

Муравьев действовал так быстро, как только мог. Линейные батальоны пехоты пошли на берег для удержания устья Амура и залива Де-Кастри. А нас, отобранных стрелков, вместе с ключевым грузом — запасами пороха, свинца и намытым золотом — перевели на стоящий на рейде океанский военный транспорт «Двина».

Высокие мачты с паутиной вант, медная обшивка ниже ватерлинии, тяжелые шканцы и батарейная палуба с четырьмя длинноствольными пушками. Командовал транспортом суровый неразговорчивый капитан, которому генерал-губернатор отдал единственный приказ: прорваться на Камчатку любой ценой.

— Ну что, таежники, — хрипел Гаврила Семенович, держась за поручни, когда «Двина» подняла паруса и вышла из лимана в открытое Охотское море. Транспорт тут же зарылся носом в серо-зеленую волну, а палуба то и дело уходила из-под ног. — Медведи да мороз только присказкой были, а сказка сейчас начнется.

Морской переход дался нам тяжело. Всех подкосила жесточайшая морская болезнь. Здоровенный Федя двое суток лежал пластом в кубрике на мешках с порохом, боясь открыть глаза. Гришка зеленел при каждом мощном ударе волны в скулу корабля. Я держался на ногах лишь из чувства долга. Готовить не выходило, сухари и вода — вот и вся пища.

Охотское море опустило на нас такой плотный туман, что с юта не было видно бака. Как мне казалось, это было нам на руку — заметить одинокий транспорт в таком молоке было невозможно. Но капитан «Двины» не спал сутками, лично стоя в рулевой рубке. Мы шли в полном молчании, склянки не отбивались. По ночам строго-настрого запрещалось курить на верхней палубе, чтобы не выдать себя огнем.

Враги были где-то здесь. Они патрулировали эти воды, чтобы отрезать Камчатку от снабжения. А наша загрузка — тонны пороха — превращала нас в плавучую бомбу. Одно удачное попадание — и ничего от корабля не останется,