Травин подошел к лежащим вплотную, тяжело переводя дух. Он пнул сапогом один из брошенных бурдюков, откуда все еще тонкой струйкой вытекал вонючий ханшин.

— Это верные людишки купца Саввы Силыча, Михаил Глебович. Пришли пустить мне красного петуха. Видимо, мои пельмени наносят слишком серьезный экономический урон их торговле. А заодно могли спалить половину острога, ветер-то как раз в сторону порохового склада дует. Разве это не преступление, за которое можно судить без оглядки на «свободную торговлю»? — спокойно ответил я, пряча револьвер за кушак.

Травин посмотрел на лужу горючего у самой бревенчатой стены моей кухни. Его лицо потемнело от первобытной ярости. Любое другое преступление, драку или пьяный дебош он мог бы сцепить зубы и списать. Но попытка ночного поджога деревянной крепости, набитой казенным порохом, это был уже не коммерческий спор. Это диверсия.

Сотник медленно, процедив слова сквозь плотно сжатые челюсти, повернулся к уряднику.

— Гаврила Семёнович. Бери два десятка лучших людей. Оружие к бою. Надеть парадные фуражки.

Урядник кровожадно оскалился в свете факелов.

— Идём брать баржу, ваше благородие?

— Мы идем восстанавливать закон на территории Его Императорского Величества. А если сей «вольный купец» окажет вооруженное сопротивление при задержании поджигателей… мы имеем полное право применить силу, — ответил Травин.

Я засунул поварскую скалку за пояс рядом с револьвером. Дипломатия и кулинарная конкуренция на Амуре закончились. Началось чистое правосудие примкнувшего штыка.

Мы спустились к реке плотным, бесшумным строем. У берега, нелепо освещенная тусклым светом масляного фонаря на мачте, покачивалась широкая плоскодонная баржа Саввы Силыча. На палубе маячили две темные фигуры вооруженных охранников. Внутри надстройки дощаника горел свет, купчина явно не спал, ожидая возвращения своих подручных с вестями о пожаре и панике.

— Оцепить берег. В воду никому не прыгать, — шёпотом скомандовал Травин.

Гришка и Федька с группой иркутян тенью скользнули влево по подсохшему илу, перекрывая возможный путь отхода вниз по течению. Гаврила Семёнович с остальными занял позицию за штабелями дров на самой пристани.

Травин и я с пятью казаками открыто, громко чеканя каждый шаг по мокрым доскам причала, вышли вперёд.

Охранники на барже дернулись, вскидывая гладкоствольные двустволки.

— Стой! Купеческое судно! Ходу нет! — хрипло крикнул один из них, клацая курком.

— Именем Закона! Я, военный начальник Усть-Зейского поста, приказываю сдать оружие и допустить досмотр судна по факту подозрения в умышленном поджоге государева имущества! — голос Травина разрезал сырой ночной воздух, как удар кнута.

Дверь надстройки распахнулась. На палубу, кутаясь в богатый медвежий тулуп поверх ночной рубахи, вывалился сам Савва Силыч. Лицо иркутского дельца, одутловатое, с редкой бороденкой, было красным от возмущения.

— Какой закон⁈ Какое государево имущество⁈ Вы, вояки мокрозадые, страх потеряли⁈ У меня бумага от самого генерал-губернатора Муравьёва! Я вольный коммерсант! Охрана, стреляй, если эта сволота на доски сунется! Я вас всех под трибунал отдам, вас на каторге сгноят за порчу частного капитала! — провизжал он, потрясая кулаком в воздухе.

Травин даже не остановился. Он не стал обнажать шашку. Сотник просто выхватил из-за пояса свой огромный гладкоствольный пистолет и, не целясь, выстрелил прямо в масляный фонарь, висевший над головой купца.

Стекло брызнуло во все стороны. Фонарь погас, залив палубу горящими каплями масла. Охранники инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками от летящих осколков.

В ту же секунду Гаврила Семёнович и огромный Федя, не дожидаясь приглашения, одним хищным прыжком перемахнули с причала на баржу. Тяжелые казачьи сапоги гулко ударили по доскам. Федя с размаху опустил тяжелый приклад штуцера прямо в челюсть ближайшему охраннику, вырубив того на месте. Урядник просто пнул второго под колено, сбил с ног и заломил правую руку за спину так, что затрещали суставы.

Все было кончено за десять секунд. Купец, внезапно оказавшийся в кромешной темноте, окруженный угрюмыми людьми с примкнутыми к ружьям штыками, резко перестал визжать. Горло перехватило.

Травин тяжело поднялся по шатким сходням на палубу. Я шагнул следом.

— Ваша бумага от генерал-губернатора дает вам право свободно торговать гвоздями, ситцем и хлебом, Савва Силыч. Но в этой гербовой бумаге нигде не сказано, что вы имеете право посылать своих цепных псов, чтобы ночью сжечь государев склад, полный пороха спящих людей, — обманчиво тихо, с убийственной расстановкой произнес Травин, подходя вплотную к дрожащему коммерсанту

— Я… я никого не посылал! Это навет! Где доказательства⁈ — заикаясь, пискнул купец, его поросячьи глазки затравленно забегали по лицам казаков.

— Трое твоих людей сейчас лежат мордой в навозе у казармы, воняя твоим же вонючим ханшином. Один из них Архипка, твой личный приказчик. У них изъяты ножи и огниво. По законам военного времени, попытка умышленной диверсии в приграничном военном форпосте карается расстрелом перед строем. Как исполнителей, так и заказчика, — я встал рядом с Травиным.

Савва Силыч побледнел так, что стал похож на испорченное, перекисшее тесто. Железобетонная выдержка алчного сибирского барыги дала трещину перед лицом неминуемой смерти, которая смотрела на него из десятка черных оружейных стволов. Свободная торговля обернулась пулей.

— Смилуйтесь, православные, Христом Богом молю! Бес попутал! Убытки заели! Этот кашевар ваш всю торговлю мне сбил, мужики пить перестали… Я просто пугнуть его хотел, клянусь здоровьем! Только избу его спалить, не склады! Заплачу! Вдвое, втрое заплачу, чистым золотом! Только в Иркутск бумагу не пускайте!

Он грузно, с грохотом рухнул на колени прямо на пропахшие воблой и спиртом доски палубы, хватая Травина за полы шинели.

Травин с брезгливым отвращением вырвал край шинели из пухлых, потных рук купца.

— Золотом ты будешь в преисподней от сатаны откупаться.

Сотник развернулся на каблуках, сплюнув за борт, и обвел взглядом своих людей.

— Гаврила Семёнович. Заковать купца и его выживших псов в цепи ручные и ножные. Бросить в трюм их же баржи под гвозди. Завтра утром, с первым военным конвоем, отправим эту лохань со всем выводком вниз по Амуру, к Николаевскому посту. Пусть там им адмирал Невельской военно-полевой суд устраивает. А весь товар: ситец, порох, чай и свинец — изъять в казну поста в счет погашения ущерба и кабальных долгов, в которые он наш гарнизон втянул. Ханшин вылить в реку. До последней капли.

— Будет в точности исполнено, Михаил Глебович! — урядник кровожадно ухмыльнулся во весь рот, доставая из-за пазухи моток крепкой веревки.

Я спустился обратно на скользкие, мокрые доски причала. Воздух над рекой, еще секунду назад пахнувший ханшином и сивушным перегаром, снова стал по-весеннему свежим и резким.

Война с купеческой алчностью и спаиванием форпоста закончилась так же быстро, как и началась, грубой силой и непререкаемым авторитетом армейского порядка. Завтра утром переселенцам и