class="p1">— Он говорит: золото не оживит дуб, золото не успокоит духов, — переводил Дянгу и голос его дрожал. — Белый царь далеко, а стрел у них без счёту. Мы должны уйти.

Воин свистнул, подражая птичьей трели. Отовсюду начали подниматься люди с раскрашенными лицами. Их было много, воинов и охотников, бьющих без промаха. Мы уже на подходе сюда были взяты в кольцо.

Гришка задергался, борясь с желанием выхватить шашку.

— Не надо, Гриша, — зашипел я. — Положат всех в секунду.

Дипломатия осложнилась. Золото у местных ценилось невысоко. И уж тем более его не станут брать после такого святотатства.

Я лихорадочно соображал. Нужно было что-то, что они поймут. Что-то, общее для всех племен.

И я вспомнил.

— Дянгу, — глядя прямо в глаза манегиру-переговорщику, сказал я. — Спроси: кто здесь большой шаман? Кто всегда говорит с духом Калуги?

Следопыт перевел. Воин нахмурился и очень резко ответил.

— Шаман стар. Шаман сидит в чуме, говорит про «огонь в животе» и не ходит к воде, — перевел Дянгу. — Уже много лун так.

Огонь в животе… несколько месяцев. Язва, гастрит, рак, или банальное несварение из-за возраста и грубой еды.

— Скажи ему, — мой голос окреп. Я нащупывал нить. — Скажи: я не только воин белого царя. Я могу кормить духов и лечить людей. Я попробую потушить «огонь в животе» их шамана.

Дянгу перевел. Стоявшие неподалеку манегиры заволновались. Воин перед нами опустил лук.

— Он думает, что ты лжешь. Шаман сам лекарь, к шаману приходили другие лекари, но все они были бессильны. Не сможешь помочь шаману и с тебя кожу живьем сдерут, бубен из нее сделают, да в него стучать будут, когда на лагерь пойдут.

— Я согласен, — твердо ответил я.

— Митя, ты сдурел⁈ — взмолился Гришка. — На большой земле в больницах такое не лечат. Они же тебя на ремни пустят!

— Если я этого не сделаю, они начнут баб и детей резать, что за частокол выйдут, Гриша.

Я повернулся к воину.

— Веди меня к шаману. Другие тоже пойдут. И скажи, чтобы железный котелок принесли.

Манегир долго смотрел на меня. Затем кивнул, резко развернулся и зашагал вглубь оставшейся части леса, не оглядываясь.

Мы двинулись следом, помня о десятке-другом лучников, которые на нас смотрели. Дипломатия закончилась, началась опасная игра, ставкой в которой была моя жизнь, а игральной костью — мое кулинарное искусство.

Стойбище манегиров находилось в глубине пойменной тайги, поселенцы никогда не дошли бы сюда на своих телегах. Здесь были не только юрты, но и добротные, крытые толстой берестой, полуземлянки, окруженные кучей сушилен на высоких сваях.

Мы шли прямо в центр. Весь путь нас провожали глаза, в которых смешался страх и жгучая ненависть. В воздухе запах рыбы смешивался с вонью сушащихся шкур.

Вождь откинул тяжелый полог большого чума, украшенного черепами росомах, и жестом велел мне войти. Умка и Дянгу вошли, а Гришку оставили снаружи.

Внутри было душно и темно. Под ворохом шкур, скрючившись, лежал старик. Морщинистое смуглое лицо, похожее на кору тех самых столетних дубов, сейчас было бледно. Он еле слышно стонал, прижимая костлявые руки к животу.

Рядом была молодая женщина. Она пыталась напоить старика каким-то темным отваром с резким запахом. Старик давился, и жидкость пачкала седую бородку.

Я опустился перед ним на колени, откинул шкуры. Осторожно отвел руки и прощупал живот. Женщина пыталась протестовать, но Дянгу сказал что-то, и она отступила, внимательно смотря за всем, что я делаю. Живот старика был тверд как доска, мышцы напряжены. Очаг боли лежал чуть ниже ребер.

Симптомы были очевидны до банальности. Это была запущенная язвенная болезнь, вызванная грубой пищей. Шаман с юности не видел ничего плохого в холодной вяленой оленине, сырой рыбе, а в голодные годы перебивался корой. Диета, которую выносил молодой организм, проложила прямой путь к болезни в старости.

Отвар, что пыталась давать ему женщина, обычно облегчал боль, но для измученного желудка такое лекарство обращалось в яд.

— У него там все, как открытая рана, — тихо сказал я Умке. — Ему нужна обволакивающая пища. Как мазь, что успокаивает ожог.

— У нас есть овсяная мука в лагере. Можно сварить кисель с травами, — предложила анкальын.

— До лагеря несколько часов ходу. Времени нет. — я покачал головой. — Нужно что-то местное. Найдутся ли у здесь кедровые орехи? А еще свежая чистая вода и пестик со ступкой.

Дянгу быстро перевел сопровождающим. Через несколько минут передо мной стоял тканевый мешочек, доверху наполненный крупными кедровыми орехами.

Моя магия опиралась на естественные свойства еды. Кедровый орех — это полезные масла, витамины, микроэлементы. Даже небольшим количеством наешься досыта. Но в сухом виде орех груб — болеющий желудок не станет трудится, расщепляя его. Зато из ореха можно сделать «кедровое молоко» — оно станет для желудка лучше любых лекарств этого времени.

Я засучил рукава и принялся за работу. Горсть орехов прямо в скорлупе отправилась в каменную ступку. На результате это не скажется, время сэкономит. Делать все нужно было очень тщательно: разбивать и давить ядрышки вместе с тонкой пленкой до маслянистой кашицы. Ступка уже влажнела от кедрового масла.

— Воды. Теплой, не кипяток, — попросил я.

Я сгреб растолченную кедровую массу в чистый котелок, залил теплой водой и начал интенсивно вымешивать деревянной лопаткой. Нагретая вода приняла в себя полезные вещества и окрасилась в молочно-белый цвет. Оставить бы это на до заката, чтобы всю пользу из орехов вытянуть…

Затем я взял кусок чистой холстины, какими бульон очищаю, и процедил получившуюся жидкость, тщательно сдавливая жмых.

В деревянной пиалке оказалось несколько глотков теплого и приятного как сливки растительного молока со сладким кедровым ароматом.

— Помоги приподнять его, — сказал я Дянгу.

Следопыт поддержал старика за плечи. Я поднес пиалу к бледным губам.

— Пей. Это не огонь. Это успокоит, — Слов он не поймет, даже если услышит, но голос должен выражать уверенность.

Шаман, не открывая глаз, сделал судорожный глоток, ожидая горечи обезболивающего отвара. Но ее не было: мягкая обволакивающая жидкость коснулась горла старика. Глаза открылись и второй глоток он сделал, жадно припав к краю чаши.

В чуме висела тревожная тишина, напряжение никуда не делось. Вождь манегиров и женщина стояли, не шевелясь. Гришка о чем-то заговорил с охранниками.

Прошло около часа. Дыхание шамана начало выравниваться, судорога ушла, и он наконец уснул, не страдая от чудовищной боли. Маслянистая влага кедрового молока покрыла разъеденные стенки желудка спасительной пленкой, прогоняя боль.

Женщина в чуме осела, плача от облегчения. Вождь манегиров, который выбрал разговор вместо атаки исподтишка, смотрел на меня сверху вниз нечитаемым