В ней деньги и рапорты майора Милютина! — Перекрывая его визг, рявкнул я так громко, что у жандармов дрогнули стволы.

Жандармы замерли, переглядываясь.

— Проверь, Гаврила Семенович! — Приказал Травин.

Урядник, оттолкнув плечом растерянного конвойного, запрыгнул в телегу. Через несколько секунд он вынырнул оттуда, держа в поднятой руке ту самую красную папку, из которой торчали банковские ассигнации.

Лагерь ахнул.

Я шагнул вперед, не обращая внимания на наставленные на меня ружья.

— Майор Милютин был убит моим тесаком, это правда. Но шею караульному у его избы свернули профессионально, а не спьяну. Посмотрите на его правую руку. Костяшки сбиты. На сапогах убитого жандарма остался зубной порошок — тот самый, которым этот франт сегодня чистил свои перчатки. А под окном избы майора звенели шпоры. У нас в лагере шпор с колесиками не носит никто. Наклонитесь, господа жандармы, посмотрите на сапоги своего командира.

Дюжий жандармский унтер-офицер с сомнением опустил факел. Серебряные шпоры с тонкими звездочками-резонаторами предательски блеснули в свете огня.

Корнет затравленно оглянулся. Он понял, что его идеальный план рухнул. Казаки и жандармы, только что готовые разорвать друг друга, теперь смотрели только на него.

— Вы будете слушать этого каторжника⁈ Это заговор против комиссии! — Взвизгнул корнет, пытаясь сохранить остатки авторитета.

Но слова уже не имели веса. Жандармский унтер, служивый дядька с седыми усами, который сам ненавидел столичных выскочек, медленно опустил карабин.

— Господин сотник, думаю, следствие мы проведем совместно, — хмуро обратился унтер к Травину.

Травин коротко, хищно кивнул.

— Запереть его на гауптвахту. И глаз не спускать. А казака Григория… выпустить немедленно.

Спустя полчаса мы сидели в моей землянке. В печи уютно потрескивали дрова. Гришка, с распухшей губой и слипшимися от крови волосами, молча, жадными глотками пил горячий иван-чай, в который я щедро плеснул спирта. Федька сидел рядом, впервые сконфуженно и по-братски похлопывая своего соперника по здоровому плечу.

У порога, свернувшись калачиком, спал Барс, изредка подергивая полосатым ухом. Умка, прикрыв глаза, размеренно расчесывала его густую шерсть.

Я стоял у окна, глядя, как над Амуром занимается серый, промозглый весенний рассвет. Злая, больная кровь столичной крысы не впиталась в нашу землю. Мы отстояли своего брата, отстояли свою честь и не сдали лагерь.

— Спасибо, Митя. Если б не ты… болтаться бы мне сейчас на воротах, — глухо, не поднимая глаз от кружки, произнес Григорий.

— Тесаки свои в следующий раз нужно мыть и прятать после мяса, а не бросать на колоде, — устало усмехнулся я, отходя от окна.

Разбитая дверь избы убитого инспектора была наглухо заколочена свежими досками. Тело майора Милютина, поспешно зашитое в парусину, еще до обеда отправили в холодный трюм парохода, а арестованного корнета с перебитой переносицей и закованного в двойные кандалы доставили в тесный корабельный карцер.

Капитан парохода, изрядно напуганный событиями прошедшей ночи, спешно загрузил дрова и отдал швартовы, увозя остатки комиссии обратно вниз по течению, в Николаевский военный пост. Вместе с ними отбыл и подробный рапорт Травина о попытке хищения государевой казны.

Гришку перевели в госпитальную избу к Семену Ивановичу, дабы лечить сломанную о сапог жандарма челюсть и заново вскрывшуюся рану на руке.

Лагерь наконец-то смог вдохнуть полной грудью. Мутная вода полностью сошла, оставив после себя лишь жирный ил, который быстро подсыхал под жарким весенним солнцем. Привезенная мука, ядра для пушек и свежие инструменты лежали на складах.

Именно тогда, стоя на свежесрубленном венце новой казармы, сотник Травин собрал гарнизон.

Он окинул взглядом поредевший, измученный, но живой строй казаков, суровых бородачей-старообрядцев и притихших инородцев.

— Зиму мы пережили, православные. В цинге не сгнили, в воде не потонули, китайцам не сдались и столичным душегубам горло не подставили. Вы помните, как по осени вы роптали на меня? Как кляли, когда я запретил вам лезть в ледяную воду за золотым песком и заставлял рубить избы?

Строй угрюмо промолчал. Все помнили замерзшие насмерть трупы британских авантюристов.

— Золотом печь не растопишь, — повторил Травин свою зимнюю фразу. Но затем его губы тронула скупая, жесткая усмешка. — А вот теперь, братцы… избы стоят. Частокол укреплен. Земля оттаяла. С этого дня объявляю вольную старательскую страду!

Над плацем повисла секундная тишина, которая взорвалась оглушительным, яростным ревом сотни глоток. Казаки и поселенцы бросали в воздух папахи, хлопали друг друга по спинам и дико свистели. Золото! Слово, которое зиму произносилось лишь шепотом, теперь было разрешено официально.

— Но слушай мою команду! Это вам не калифорнийский бардак. Мы — государевы люди. Работать будем артелями. Каждую десятую долю намытого сдает в общую казну гарнизона, на порох и коней. Остальное ваше. В тайгу поодиночке не соваться! Оружие из рук не выпускать! За поножовщину на прииске суд будет короткий, — рявкнул сотник, гася эйфорию.

Лагерь охватила суетливая лихорадка. В наш десяток вошли я, Гришка, хоть он и мог работать только одной левой, могучий Федя, Иван Терентьев и еще пятеро опытных иркутских казаков.

Оставив в остроге усиленные караулы, мы выдвинулись вверх по течению лесного ручья. Местные орочи уверяли, что видели здесь тяжелые желтые камни.

В тайге стоял невыносимый звон. Это были миллионы комаров и мошки, вылупившейся после паводка. Гнус висел серыми тучами, забиваясь в нос и глаза.

— Спасу нет! Сожрут живьем! — Отплевывался Федор, отмахиваясь веткой кедра, стоя по пояс в ледяной, обжигающей воде ручья.

Мы разбили стан в узкой, зажатой скалами пади. Шалаши из лапника да растянутые брезентовые тенты.

Работа была адской. Сначала кайлами вскрывали «торфа», мертвый слой пустой породы. Затем начиналась промывка «песков». Я часами черпал лопатой донный гравий в деревянный лоток, вытряхивая гальку и ритмично вращая его, чтобы вымыть легкую глину. Золото должно было оседать на дне.

К концу первого дня мы намыли лишь несколько крошечных, жалких песчинок.

— Тьфу ты! Спину сорвал за три копейки, — сплюнул Терентьев, падая вечером у костра.

Я, как главный по котлам, сварил крутой, густой казачий кулеш. Растопил сало, обжарил дикий лук, засыпал пшено и щедро сдобрил китайским красным перцем, от которого прошибал пот.

— Жри, Вань. Завтра пойдем глубже. Золото не дурак, оно под глиной прячется, — сказал я, протягивая ему деревянную миску огненного варева.

На пятый день каторжного труда удача наконец-то показала нам свое желтое лицо.

— Митя… глянь! — Сипло позвал Федька, не разгибая спины.

В его деревянном лотке, среди черного шлиха, тускло, маслянисто поблескивали три «таракана», увесистых самородка размером с лесной орех. И россыпь крупных золотин.

— Жила! — Завопил я.

С этого момента началась настоящая лихорадка. Усталость и мошка были забыты. Глаза казаков горели алчным огнем. Мы соорудили из