Архип, староста поселенцев, тяжело задышал, его могучие плечи напряглись, но Травин предостерегающе поднял руку.

— Это поселенцы, ваше высокоблагородие. Строят дома, помогают гарнизону выживать. Их часовня…

— Помогают гарнизону разводить грязь и самоуправство, — отчеканил Милютин, поворачиваясь к своим людям. Двое худых стряпчих уже что-то чиркали в сафьяновых блокнотах. Дюжие жандармы с карабинами выстроились позади майора и смотрели на нас, как на арестантов. — Итак, тут явный штраф за самовольное подселение к военному объекту. Не заплатят — бревна этих сараев пойдут в топку парохода.

Стоявший рядом Гаврила Семенович скрипнул зубами так громко, что слышно стало не только мне.

Взгляд майора скользил по толпе и вдруг остановился на мне. Хотя нет, он смотрел на что-то за моей спиной. Умка стояла у кузницы запахнув свою расшитую бисером эвенкийскую куртейку. А у ее ног, нюхая незнакомые запахи чужаков и водя круглыми ушами, сидел Барс. Полосатая шкура его лоснилась, а мощные лапы не оставляли сомнений в том, что скоро он станет грозным хищником.

Милютин замер. Его глаза недобро блеснули, перебегая с девушки на тигра, а губы искривись в бездушной гримасе.

— Зверинец завели? — он шагнул к нам, даже не заметив, как из-под каблуков брызнула грязь. — Дикарка и хищник в расположении линейных войск? Сотник, вы что, мозги пропили?

Резкие жесты и стек в руке вывели Барса из себя. Маленький тигр прижал уши, обнажил клыки и зарычал. Умка вцепилась руками в холку, удерживая зверя на месте.

— За попытку нападения на офицера грязную бабу высечь и выгнать в шею за частокол! — взвизгнул Милютин из-за спин охранников. — Опасное животное — пристрелить, но шкуры не портить. Моя супруга давно просила какой-нибудь экзотики!

Ближайший офицер жандармский офицер — молодой корнет — вскинул короткий карабин. Казачья толпа возмущенно взревела, но я этого не услышал. Мысли не успели сформироваться. Инстинкт защиты того, что стало моей семьей на краю света, сработал быстрее рассудка. В моей руке оказался тяжелый трофейный револьвер британца и он указывал в расшитую золотом грудь майора Милютина. Мой палец привычно лег на спусковой крючок. Щелчок взводимого бойка в звенящей тишине прозвучал как удар хлыста.

— Опустите оружие. Сию секунду, — мой голос был абсолютно спокойным, в нем звенел лед.

Обе стороны замерли. Жандармы ошарашенно уставились на меня, не веря своим собственным глазам. Казак, чуть отмывшийся от сажи и болотной грязи, готов стрелять в проверяющего из Петербурга — высшую власть.

Травин стал белее снега, Гаврила Семенович по привычке положил мозолистую ладонь на эфес шашки и слово примеривался рвануться вперед. Не до конца оправившийся от раны Гришка встал плечом к моему плечу.

— Ты понимаешь, что творишь, тля⁈ — взвизгнул Милютин. Ухоженное лицо от ярости пошло безобразными красными пятнами, губы дрожали. — Это вооруженный бунт! Ты на каторге в Акутане заживо сгниешь. Остальные ответят по всей строгости! Конвой, несите кандалы!

Офицер, до того целившийся в Барса, повел карабином в мою сторону, но на нежданных гостей уже смотрел с десяток казачьих штуцеров и одно ружье английской работы. Старообрядцы за спиной Архипа, хоть и без оружия, глядели на прибывших куда хуже нашего. Острог пережил семь казней египетских: лютую зиму, цингу, осаду хунхузов, потоп и лихорадку. Умирать от пуль или прикладов столичных франтов здесь, на этой отвоеванной у природы и людей земле, никто не собирался.

Травин встал между мной и Милютиным:

— Оружие убрать! Приказ командира гарнизона!

Он резко повернулся к майору:

— Ваше высокоблагородие! Этот человек — казак Жданов. Выдающийся боец, он один не раз наш лагерь спасал. Девушка — ценный союзник, целительница, за нее поручимся все мы и половина местных. А зверь… зверь — подарок для генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева! Пойман для отправки в Иркутскую резиденцию в качестве живого дара!

Это была импровизация чистой воды, но имя всесильного хозяина Восточной Сибири сработало. Милютин медленно выдохнул и начал дышать так, как будто ему не хватает воздуха. Ссориться с норовистым Муравьевым, имеющим выход на императора, было далеко не лучшим решением.

— Опустить оружие, — сквозь зубы процедил майор своим. — Вы еще ощутите последствия своих действий, Жданов. Жалеть будете.

— Сотник, приготовьте мне лучшую избу. Вечером проверю все ваши ведомости и все отчеты. Ответите за каждый гвоздь, каждую горсть муки, хоть был тут паводок, хоть не было его.

Жандармы, стараясь не наступить в грязь, двинулись за Травиным. Я медленно опустил револьвер, чувствуя текущий по спине холодный пот. Умка прижалась ко мне, пальцы впились в мои рукава. Барс хлестал хвостом и смотрел на спину Милютина.

— Ты свои мозги по ошибке в котел не бросал, Жданов? — подошел ко мне Гаврила Семенович. Урядник снял папаху и рукавом утирал лоб. — Трибунал тебе светит. А нас теперь со свету сживут легально, по бумагам. Завтра уже пороть начнут, знаю я их…

— И я знаю, Гаврила Семенович, — глухо буркнул я. — Но дать Барса ради ковра для какой-то столичной модницы я не могу. И чтобы Умку секли не позволю. Если будут судить — то меня одного.

Весь следующий день лагерь жил на раскаленных углях. Милютин, обосновавшись в лучшей избе, разводил кошмарную бюрократию. Он с утра до ночи гонял Травина по канцелярии, придирался к расходам денег и продуктовы запасов. После отчетов об утраченном в наводнении провианте, он неприкрыто обвинил гарнизон в воровстве и тайной торговле с маньчжурами. Троих казаков жестоко высекли прямо на плацу за «расхристанный вид и не отдание чести», хотя у людей после потопа просто не осталось пристойной одежды.

С одной из барж выгрузились крестьяне с телегами и немногочисленными лошадьми и по указаниям какого-то мелкого чинуши отправились ниже по течению. Казаков даже не расспросили о том, какие опасности могут подстерегать прибывших людей.

К вечеру второго дня напряжение в остроге достигло невыносимого предела, словно вот-вот стеной ливня и грохотом молний ударит гроза. Казаки переговаривались о чем-то, собираясь по нескольку человек в темных углах, а расходясь, до белых костяшек сжимая кулаки.

— Доведет он нас, попомни мое слово, — хрипло сказал Гришка, сидя в моей землянке. Прокушенная волком рука все еще плотно покоилась на перевязи, но свободная левая время от времени поглаживала рукоять ножа. — Мужики за вилы и топоры возьмутся. Архип своим говорил — если будут чего требовать — бить насмерть. У Травина-то последняя жила может лопнуть, на нем и лица нет.

— Кровавый бунт и мне не нужен. Перевешают нас как пугачевцев, не сейчас так потом, — покачал я головой, механически помешивая закипающий на печи чайник. — Как-то аккуратно с