class="p1">Петля. И не только для моего друга, но, вероятно, и верная расстрельная статья для всего руководства нашего острога. И у меня были считанные часы до рассвета, чтобы найти того, кто на самом деле вогнал бурятский тесак в сердце инспектора.

Жандармы волокли Гришку по раскисшей грязи двора. Мой названный брат не упирался. Его голова безвольно моталась, а по подбородку из из губы тянулась темная струйка.

— В холодную его! И глаз не спускать! На рассвете полевой суд! Мы вас всех, бунтовщиков, к стенке приставим! — Надрывался один из писарей свиты, худой, как жердь, лихорадочно кутаясь в шинель.

Я рванулся было вперед, но чья-то железная рука мертвой хваткой вцепилась мне в плечо. Травин.

— Стой, Жданов. Погубишь и его, и себя. Если сейчас полезем в драку с конвоем ревизора — это государственная измена. Трибунала не будет, расстреляют на месте, — процедил Михаил Глебович сквозь стиснутые зубы. Глаза командира лихорадочно блестели в свете факелов.

— Они его повесят утром! Вы же видели, у него правая рука перебита, он не мог вогнать этот тесак в грудь здоровому мужику с такой силой! — Зашипел я в ответ.

— Я-то знаю. Да только столичному конвою плевать. Им нужен виновный. Гришка оказался в нужный час в нужном месте. Митя, слушай меня внимательно. До рассвета четыре часа. Утром конвой потребует виселицу. Хочешь спасти Григория, тогда найди мне того, кто это сделал. С доказательствами, от которых эти крысы не смогут откреститься.

Я кивнул. Времени на панику не было. Мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях на раскаленной кухне, переключился в режим ледяного расчета.

Я дождался, пока жандармы выставят оцепление у избы убитого майора, снял свой перепачканный сажей фартук и уверенным шагом направился к дверям.

— Куда прешь⁈ — Рыкнул на меня усатый конвойный, перекрещивая карабин с напарником.

— Посуду забрать, служивый. Майор изволил кушать из казенного фарфора. Сотник приказал инвентарь вернуть, пока вы его не растоптали.

Усатый брезгливо сплюнул, но кивнул напарнику. Меня пропустили внутрь.

В горнице все еще пахло дорогим одеколоном, жареной дичью и густым, металлическим запахом свежей крови. Тело Милютина лежало там же. Я обошел труп по широкой дуге, делая вид, что собираю тарелки, а сам жадно рассматривал каждую деталь.

Бурятский тесак, торчащий из груди. Мой тесак. Я оставил его на уличной колоде у котлов час назад. Значит, убийца шел к избе снаружи, целенаправленно прихватив оружие, отпечатки которого вели ко мне или моим помощникам.

Я подошел к столу. До ужина он был завален бумагами и бухгалтерскими книгами острога. Сейчас половина листов валялась на полу вперемешку с осколками стакана. Но чего-то не хватало. Толстая сафьяновая папка темно-красного цвета, в которую Милютин прятал самые важные рапорты для Муравьева, исчезла.

Ограбление? Нет. Хунхузы или орочи забрали бы часы на золотой цепочке, которые все еще висели на жилете убитого. Убийце нужны были только бумаги.

Я присел у крыльца, делая вид, что зашнуровываю сапог, и посмотрел на тело убитого караульного жандарма. Шея неестественно вывернута. Перелом шейных позвонков. Никакой возни, никаких криков. Такое не сделать спьяну или в слепой казачьей ярости. Это хладнокровный, поставленный военный прием.

И еще кое-что. На деревянной ступеньке рядом с ботинком мертвого часового виднелся смазанный отпечаток. Белесая пыль. Мел или глина? Нет. Я растер крупицу пальцами и понюхал. Зубной порошок, смешанный с тальком. Таким столичные офицеры на чистку белых перчаток и замшевых отворотов тратят часы. Никто в нашем гарнизоне такой роскоши отродясь не видел.

Убийца — один из свиты Милютина.

Я оставил посуду на столе и тенью метнулся к гауптвахте, крепкому бревенчатому срубу без окон, где когда-то сидел британский пленник. У дверей мерзли два иркутских казака. Я сунул старшему блестящую серебряную монету из британских трофеев.

— Пять минут, дядя Федор. Только удостоверюсь, что живой.

Казак вздохнул, оглянулся и отодвинул тяжелый засов.

Внутри было темно и сыро. Гришка сидел на охапке соломы, привалившись спиной к стене. Его трясло.

— Гриша, времени нет. Рассказывай все по секундам. Как ты там оказался? — зашептал я, присаживаясь рядом.

— Спать не мог, рука ныла. Думал, пойду свежего воздуха глотну. Проходил мимо избы этой гниды. Слышу звук странный. Будто хрустнуло что-то, как сухая ветка под сапогом, — прохрипел он, сплевывая кровь.

Это ломали шею караульному.

— Дальше?

— Смотрю, часовой на ступенях плашмя лежит. Дверь приоткрыта. Я, дурак, вместо того чтоб тревогу орать, тихонько внутрь сунулся. А там Милютин… Хрипит, глаза выпучил, а в груди твой тесак торчит. И кровь хлещет. Я к нему кинулся, левой рукой за рукоять хвать, думал выдерну, помогу… А он дернулся и затих.

— Ты видел кого-нибудь еще? Слышал?

Гришка напрягся, морща переносицу.

— Окно, Митя. Окно в горнице, что на тайгу выходит, было распахнуто. И когда я над ним склонился, я слышал за окном звук.

— Какой?

— Звон. Тонкий такой, мелодичный. Знаешь, как колокольчик на тройке, только маленький. Дзиньк… и тишина. Потом уже жандармы влетели.

Серебряные шпоры. Шпоры с мелкими колесиками-звездочками, которые носят для форсу кавалерийские офицеры в столице. Наши казаки носили глухие железные дужки без резонаторов. Повезло, что Милютин потребовал вокруг избы доски настелить, так как мокрая грязная земля съела бы все звуки, но столичным же не охота шпоры снимать и дорогими сапогами грязь месить.

Я выскочил из гауптвахты. Пазл складывался в жуткую, циничную картину. Кто-то из офицеров конвоя решил избавиться от Милютина. Забрал сафьяновую папку с компроматом (или крадеными деньгами, которые инспектор возил с собой), свернул шею часовому, ударил майора ножом, взятым с кухни, и выпрыгнул в окно. А мой друг просто оказался не в том месте не в то время.

Но кто именно? С Милютиным прибыли двое писарей. Они сразу отпадают, они штатские, шею не умеют сворачивать. И молодой корнет, тот самый порывистый щеголь, что утром целился в Барса.

Осталось меньше двух часов до рассвета. Я направился к гостевой избе, где разместили свиту ревизора.

В окнах горел свет. Жандармы суетились на крыльце, собирая вещи корнета. Сам он стоял у дверей, уже полностью одетый в парадный мундир, куря тонкую папироску. Его серебряные шпоры с крохотными колесиками-звездочками тускло поблескивали в свете факелов.

— Чего тебе, казак? Пришел прощаться с дружком? В шесть утра мы его вздернем на воротах. А потом я, как старший по званию в комиссии, приму командование вашим сбродом, пока не прибудет замена, — высокомерно бросил корнет, выпустив струю дыма мне в лицо.

Я посмотрел на его руки. На костяшках правой руки, выглядывающих из-под белого