деревянных бочек желоба-проходнушки, устлав дно грубым сукном. Река начала отдавать сокровища. Мы забыли про отдых, перебрасываясь лишь обрывистыми фразами.

Но тайга никогда не дает ничего просто так. У золота есть своя кровавая цена, и мы, опьяненные металлом, совершили главную ошибку… расслабились.

Это случилось под вечер, когда солнце уже цеплялось за макушки пихт.

Я отлучился к стану, чтобы раздуть угли. Умка, пришедшая из лагеря с припасами, сидела на валуне и деловито чистила свежую рыбу. Подросший Барс бродил по кромке леса.

Внезапно тигренок замер. Шерсть на его хребте встала дыбом. Он не зарычал, а как-то странно, захлебываясь и пятясь ко мне, зашипел.

Умка бросила нож. Девушка мгновенно скатилась с камня, прижавшись животом к земле, и беззвучно указала рукой в сторону густого кедрового стланика, нависающего над ручьем.

Я посмотрел туда и похолодел.

Это были не звери. Из зарослей, абсолютно бесшумно, как призраки, на каменистый берег выскользнули люди. Около полудюжины. В грязных, перемазанных сажей стеганых куртках, с красными повязками на лбах и рукавах.

Глава 17

Хунхузы. Совсем не такие, как многочисленная орда, что мы отравили зимой. Это были опасные лесные бродяги, выслеживающие по тайге старателей. И они обнаружили наш лагерь.

Хуже всего было то, что Гаврила Семенович и Терентьев, согнувшиеся в три погибели над промывочным желобом, были увлечены работой и ничего не слышали в шуме воды.

Их заряженные штуцера одиноко стояли в пятнадцати шагах, прислоненные к стволу старой сосны.

Один из хунхузов, бандит с с несколькими шрамами на лице, сделал бесшумный прыжок. Он вскинул над склоненной широкой спиной Гаврилы Семеновича хищно сверкнувший в лучах заката дао. Еще мгновение — и голова урядника скатится прямо в золотоносный желоб.

Мой револьвер лежал в походном мешке у палатки. У меня в руках была только тяжелая деревянная поварская ложка-веселка, а до бандитов было добрых тридцать шагов. И ни у кого из наших не было шанса успеть к ружьям.

Непросто метнуть ложку с такого расстояния, но у меня вышло. Сделав широкий замах, я отправил по дуге увесистый кусок дерева. Веселка, вращаясь, ударила хунхуза по руке с саблей. Совершенно опешивший от внезапного удара, бандит не выпустил оружия, но момент для тайной атаки был упущен. Урядник посмотрел наверх и тут же сдернул неприятеля с возвышенности. Навалившись всем своим весом, он опустил хунхуза головой в воду. Терентьев соображал чуть дольше, но и он не сплоховал: принял удар другого бандита на подвернувшееся под руку ведро с мокрым песком. Противники все еще могли одолеть нас числом и я метнулся к оружию.

Атакующие не ожидали столь яростного отпора от, как они думали, старателей и на несколько секунд потерялись, но тут же попытались окружить Гаврилу Семеновича, который еще держал противника в воде. Два выстрела грохнули почти одновременно. Иван и я добежали до штуцеров. Один хунхуз закричал и схватился за ногу, а другой замертво рухнул в воду.

— Гаврила, кончай с ним, — закричал Терентьев. Урядник ткнул кулаком под воду в сторону головы хунхуза, и, подхватив дао, стал осторожно отступать к нам.

Противники, настроившись на легкую поживу, но потерявшие половину своих, рванули в глубину леса изо всех сил.

Умка подбежала ко мне и прошептала:

— Железный человек, надо возвращаться в лагерь. Красные пираты малой ватагой не ходят. Разведчики это были, они к своим выйдут и с сильным отрядом вернутся. Не добыть здесь больше золота!

Собирались мы второпях, взяв из палатки только оружие, еду и собранное золото. Путь назад был напряженным. Мы шли, ежесекундно ожидая засады, не разводя костров и сжимая штуцера до побеления костяшек.

Но когда мы, измотанные, поднялись на сопки, с которых можно было увидеть наш родной частокол, то замерли как вкопанные.

Острог гудел, как улей перед роением. Ворота распахнуты настежь. На плаце, поднимая пыль, толпились люди — не казаки и не бородачи-старообрядцы.

Двор гарнизона был забит крестьянскими телегами с наваленным в них добром. То там, то здесь вспыхивали цветастые бабьи юбки, кричали младенцы, мычали коровы. Временами к этому добавлялась звонкая отчаянная брань с сильным рязанским говором. В центре плаца схватившегося за голову сотника Травина осаждала плотная толпа мужиков в крестьянских армяках и лаптях.

— Чего это там? — ошарашенно протянул Федор, опуская ружье. — Кто это?

— Переселенцы. Муравьев же обещал крестьян прислать до посевной, чтоб гарнизон на самообеспечение посадить. — мрачно процедил Гаврила Семенович. — На барже пришли. Милютин тогда всех гонял, никому до них дела и не было.

— А почему они все в частокол набились, как сельди в бочку? Им же землю вниз по течению определили…

Мы спустились с сопки и протиснулись в ворота. Гвалт стоял невообразимый. На нас, живших неделю в глухой тайге, крестьяне смотрели с большой опаской, отходя поодаль.

— Травин! Михаил Глебович! — прорвался сквозь толпу Гаврила Семенович. — Кто сюда табор привел? Почему телеги внутрь завели⁈

Травин поднял на нас ввалившиеся от недосыпа глаза. Он выглядел так, будто сам все это время тоже отбивался от хунхузов голыми руками.

— Гаврила, Жданов… Вернулись. Слава Богу, — выдохнул сотник, вытирая пот со лба. Затем он обреченно указал на толпу крестьян. — А это, братцы, беда почище китайских пушек и столичных ревизоров.

К нам протолкался крепкий рыжебородый мужик в хорошем суконном кафтане. Видимо, староста переселенцев.

— Ваше благородие, защиты просим! Мы теперь за частокол ни ногой! — закричал он, потрясая в воздухе зажатой шапкой. — Нас государь-император на вольные земли отправлял пшеницу сеять. А земля-то не пустая!

— Да что случилось-то? — нахмурился я. — Почва там нормальная, потоп сошел.

— Да пес с ней, вскопаем-вспашем! — рыжий староста повернулся ко мне, приняв меня за такого же начальника как Травин. — Мы добрались, разгрузились. Чуток деревьев свалили на доски, да пни пожгли. А из леса на нас как выскочат дикари! Как лешие, ей богу! В шкурах, лица размалеваны. Ничего не говорили, не кричали, сразу из луков бить начали! Двух коней положили, телегу с посевом опрокинули, мужику Власу плечо пропороли!

Внутри меня все похолодело.

— Где рубить начали? — резко спросил я, выступая вперед. — На стрелке? Там, где быстрая река в мутную воду впадает, там еще берег высоко вздымается?

— Там, да, там. Землемер в Иркутске мне объяснил, да нарисовал, чтобы я понял и остальным рассказал. Хорошая, мол, там земля, родящая! — закивал староста. — И лес рядом знатный стоял, пихты да дубы!

Скверно дело, очень скверно. Я переглянулся с Гаврилой Семеновичем, урядник тоже понял.

Столичные и иркутские чиновники, никогда не бывавшие на Амуре, распределили переселенцам