взглядом. Лук и колчан легки к стенке жилища. Это был жест высшего доверия.

— Мудрая вода… — произнес вождь, коверкая и смешивая русский и язык орочей. — Белый повар сильнее шамана. Вылечил едой.

Я с трудом поднялся с колен. Напряжение последних часов спало, и только сейчас я понял, как ноет спина.

— Твоему отцу нельзя давать жесткое мясо, сухую рыбу и горький отвар. Только это молоко, рыбный бульон без костей и кашу, — устало перечислял я женщине, а Дянгу переводил. — Корми так неделю. Тогда он снова сможет выходить из чума и говорить с духами.

— Видишь, мы не хотим вражды. — Вождь кивнул, его глаза перестали смотреть на нас, как на добычу.

— Те люди с топорами и кострами пришли на землю предков, — медленно проговорил он, указывая в сторону реки. — Манегиры не уйдут никогда. Здесь наши столбы. Здесь рыба. Здесь кости предков.

— А мы не можем забрать крестьян. Белый царь приказал им жить здесь и сажать хлеб. — ответил я, понимая, что тупик никуда не исчез, даже если я спас шамана.

Но вождь поднял руку, прерывая меня.

— Земля велика, орочо. Не рубите лес там, куда ходит дух великой калуги. Земля там холодная, сильный ветер идет с сопок весной и осень. Ниже по течению есть равнина. Там ручей Олочи впадает в Амур, там нет леса, а трава густая, как женские волосы.

Я нахмурился, переваривая услышанное.

— Отправить крестьян туда? На равнину Олочи?

Вождь впервые за все время растянул губы в кривой усмешке.

— Белый царь далеко. Не увидит. Сажайте свою желтую траву на равнине Олочи. Мы не тронем ваших людей. А вы не тронете сэвэны и рощу Калуги.

Это был компромисс. Суровый компромисс. Перенести поселение верст ниже на десяток верст, но сохранить мир с манегирами и получить уж точно пустые пахотные земли? Травин изведет не один лист бумаги на объяснения, но это лучше, чем вереница могил на берегу.

— Мы согласны, — протянул я руку, и вождь, помедлив мгновение обхватил запястье сильной, мозолистой ладонью. — Мир на Амуре.

Когда мы вышли из чума, Гришка, все это время стоявший у входа, облегченно выдохнул и сплюнул.

Мы возвращались в острог как победители. Без единого выстрела мы остановили войну и нашли место для пашен. Кедровый орех оказался сильнее стали.

Вечером мы уже докладывали Травину обстановку. Сотник, выслушав о самовольном переносе крестьянской слободы, долго молчал, нервно барабаня пальцами по столу.

— Муравьеву так напишу, — наконец выдохнул он, берясь за перо. — Скажу, что на стрелке чернозем большой водой смыло, а на Олочи — благодать. Может поверит, может нет, но победителей не судят. Мужиков завтра же с обозами туда отправим. За манегирами тоже посмотреть стоит. Жданов… ты в который раз из петли нас вытащил.

Он устало откинулся на спинку стула.

— Ступайте, братцы. Отдыхайте. Завтра тяжелый день. Сев начинается. А там и до большой стройки недалеко. Острог разрастается, скоро тут настоящий город встанет.

Мы вышли на свежий весенний воздух. Лагерь уже утихомирился, узнав, что никто не начнет резать поселенцев. Крестьяне выпустили пастись лошадей и варили кашу на кострах.

Я глубоко вдохнул запах дыма, цветущей черемухи и теплой земли. Весна на Дальнем Востоке была короткой, но бурной. Угрозы были позади, впереди была только тяжелая созидательная работа. Жизнь налаживалась.

Я подошел к своей землянке. Освободившийся Барс радостно прыгнул мне на грудь всем своим весом, едва не повалив в грязь. Я потрепал мощную холку зверя, улыбаясь.

Но моя улыбка сползла, когда я поднял глаза на входную дверь землянки.

В дубовую дверь вогнали охотничий нож. А под лезвием белел лоскут парусины.

На ткани кривыми печатными буквами, выведенными чем-то подозрительно похожим на кровь, было написано всего два слова:

«ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».

Глава 18

Я выдернул нож из дубовой доски своей землянки. Лезвие вышло с протяжным скрипом.

Гришка подошёл сзади, тяжело дыша.

— Что за паскудство, Митя? Кто это накарябал? Хунхузы по-нашему неграмотны, — он уставился на приколотый кусок грязной парусины с кривыми печатными буквами.

Я повертел лезвие в свете догорающего заката. Нож был грубым, кустарным перекован из старого напильника, рукоять небрежно обмотана сыромятным ремешком.

— Это не лесные разбойники, Гриша. И не обиженные манегиры. Это писали наши, русские. Из тех, что недавно у пристани ошвартовались, — я скомкал парусину.

С обозом переселенцев и казенным пароходом на Амур пришла не только государственная колонизация. Запахло золотом, а на этот запах всегда слетаются стервятники. Два дня назад, когда мы уводили крестьян на равнину Олочи, к нашей пристани тихо, без барабанного боя, пришвартовалась широкая плоскодонная баржа с частными купцами. Вольная сибирская торговля добралась до фронтира.

На следующий день после возвращения из стойбища я понял, почему получил эту записку.

Острог, едва оправившийся от угроз и болезней, стремительно погружался в новое, позорное болото. Уставшие, заработавшие первое золото казаки и мастеровые потянулись к барже. А там предприимчивый иркутский купец Савва Силыч развернул бойкую торговлю.

Он привез немного ситца и дешевых гвоздей для отвода глаз. Главным его товаром был ханшин — мерзкая, сивушная китайская хлебная водка, которую он скупал за бесценок в Маньчжурии, а здесь обменивал на чистый золотой песок.

Лагерь дрогнул. Люди, державшиеся всю зиму на железной дисциплине Травина, сорвались. Золото жгло карманы. К вечеру на плацу уже шатались пьяные, вспыхивали бессмысленные драки, а утром на промысел выходила едва половина артелей. Савва Силыч богател на глазах, опутывая мужиков кабальными долгами.

Я стоял на крыльце канцелярии вместе с Травиным и урядником. Гаврила Семёнович скрежетал зубами, глядя, как двое иркутских казаков, обнявшись, орут песню у колодца.

— Михаил Глебович, дозвольте я с десятком верных ребят эту баржу на дно пущу, а купчину кнутом на сопку загоню! Разлагается гарнизон! Завтра хунхузы придут, так стрелять некому будет! — взмолился урядник.

Сотник с силой ударил кулаком по перилам так, что они затрещали.

— Не могу, Гаврила. Не имею права! Муравьёв особым указом объявил свободную торговлю по Амуру, порт-франко! Чтоб капитал сюда привлечь. Тронем купца пальцем без приговора суда, он в Иркутск жалобу накатает на разорение. Меня с должности снимут, а гарнизон переформируют. Пока он открыто не ворует и не бунтует, руки у нас связаны, — плюнул Травин.

Я молча спустился с крыльца. Записка на двери была чётким сигналом. Купеческие прихвостни, быстро оценив расклад сил в остроге, поняли, что я, со своим авторитетом, трезвой головой и контролем над общим котлом, их прямой конкурент и угроза бизнесу. Они хотели меня запугать, пока я не начал