наделы, смотря лишь на ровный рельеф. Но широкая стрелка у слияния рек не могла быть пустой землей. Это важное место для здешних племен: орочей, гольдов и манегиров. Сюда они испокон веку приходили на лето, чтобы бить калугу на мелководье, заодно шла большая торговля. А в рощах под теми самыми вековыми дубами стояли их родовые тотемы-сэвэны. Местные племена, с которыми мы всю долгую зиму выстраивали хрупкий мир… И теперь на их землю пришли чужаки с какими-то нелепыми бумагами, осквернили священное место, топорами и огнем без разбору уничтожая рощу на корню.

— Сотник, давай солдат! Прикажи пушки выкатывать! Перебейте дикарей, они же житья нам не дадут. — не унимался староста.

Травин, слышавший все это не в первый раз, сжал кулаки так, что затрещала кожа на перчатках.

Не защитим крестьян — Муравьев отдаст нас под трибунал отправит за срыв государственной колонизации. Местных прогоним, так тайга вспыхнет. Мы-то здесь год, а они всю жизнь по лесам ходят. Перережут нам снабжение, прикопают ручьи и все: ни мы, ни уж тем более поселенцы долго не протянут. В лоб бить не станут, так по одному вырежут.

Слепая бумажная бюрократия столкнула нас лбами с нашими соседями, поставив фронтир на грань беспощадной резни. И расхлебывать эту кашу предстояло нам.

— Пушки ему выкатывай, — мрачно процедил Гаврила Семенович, сплевывая под сапоги рыжему старосте. — Ты, брат, тайгу не видел, в тайге не жил. От пушек рысь ухом не поведет, а вот осиное гнездо разворотишь знатно.

Травин поднял руку, призывая к тишине. Гвалт на плацу немного стих.

— Не надо пушек, — отрезал сотник. — И солдат на местных не поведу. У меня люди из-под лихорадки только встали, а теперь вашими усилиями мы и вовсе можем без провианта остаться.

— Так что ж нам, ваше благородие, помирать прикажете⁈ — взвыла из толпы дородная баба. — Мы казенные люди! Нас сам батюшка-царь прислал!

— Царь в Петербурге, а вы на Амуре! — отрезал Травин. — Значит так. До разрешения спора всем сидеть в остроге. Ночевать в телегах да сараях. За частокол носа не высовывать!

— Архип! — на зов Травина из толпы старообрядцев вышел бородатый староста, хмуро оглядывая приезжих «никонианцев». — Тесни своих. Баб с младенцами размести по избам, выдай хлеба из общего котла.

— Выдам, Михаил Глебович. Только нашим не всем понравится, — проворчал старовер, но спорить не стал. За частокол он не ходил, но понимал наши тревоги и угрозу таежной осады.

Травин повернулся к нам.

— Гаврила, Жданов. Ко мне в «канцелярию». Живо.

Мы сидели в спертом воздухе кабинета. Травин нервно раскуривал трубку.

— Я Муравьеву рапорт отправлю, конечно, — начал он, выпуская густой дым. — Напишу про слепых землемеров. Но пока до Иркутска доберутся, пока ответ придет… это месяц, а то и два. Сеять-то сейчас надобно. Да и не прокормим мы их в остроге.

— Выгнать их на другой участок? — предложил Терентьев, прижимая ко лбу мокрую тряпку. — Ниже по течению полно места. Дать им земли у подножия сопок, там и гнуса поменьше, и местные беспокоить не станут.

— Не все так просто, Иван, — покачал головой Гаврила Семенович. — Крестьянин упертый. Ему в бумаге с гербом нарисовано «селиться на стрелке рек», он там и будет селиться. Для него бумажка с подписью главнее любой стрелы в заднице. Силой их погоним и разговоры пойдут, что казаки лучшие государевы земли себе взяли.

— Местные просто так не уступят, — вставил я. — Они там сэвэны от века ставили. Таких делов поселенцы натворили…

Травин тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

— Митя. Зиму мы пережили, потому что ты с этими их старейшинами, с духами этими… общий язык нашел. И сейчас очень нужна твоя дипломатия.

— Вы предлагаете мне с ними договориться?

— Приказываю, — Травин вперил в меня тяжелый взгляд. — Бери Дянгу, бери кого хочешь. Узнай, кто именно на крестьян пошел. Орочи это одно, хуже, если гольды или манегиры. Извинись за наших, золота предложи. Но сделай так, чтобы нашим пахать разрешили, чтобы крови больше не было.

Я кивнул. Задача была невыполнимой, но выбора не оставалось.

Через час я в чистой рубахе стоял у ворот. Со мной был верный Гришка, чью раненую руку заново перебинтовали, старый следопыт Дянгу и Умка. Барса пришлось запереть в землянке. Пугать Амбой разозленных защитников рощи было бы верхом глупости.

Мы шли пешком по свежепродавленной колее в сторону стрелки и ровной террасы на слиянии Зеи и Амура.

Горелым лесом начало тянуть задолго до того, как мы вышли к месту боя. Зрелище было удручающим. Переселенцы торопясь обустроиться, успели наделать дел. Большой кусок прекрасной дубовой рощи был обезображен. Вековые деревья срублены, пни слабо дымятся. В нескольких местах разрыты ямы, то ли под землянки, то ли уже под основательные избы.

— Сильно глупые, — прошептала Умка, прикрывая рот ладонью. Ее синие глаза были полны ужаса. — Духам реки некуда идти будет, отдыхать не смогут.

— Стой! — резко скомандовал Дянгу, вскидывая ладонь.

Мы замерли. Из-за поваленного бесшумно выросли три фигуры.

Совсем не похоже на орочей. Выше ростом, лица шире и скуластее. Одеты в куртки из выделанной рыбьей кожи, узоры на них незнакомые. Луки побольше привычных охотничьих, с какими-то роговыми накладками.

— Манегиры, — одними губами произнес Дянгу. Самое воинственное, хотя и немногочисленное племя.

К нам двинулся рослый воин с лицом, раскрашенным сажей и охрой. Недобрый взгляд остановился на мне.

— Никан? (Китаец?) — с явной угрозой бросил он.

— Орочо! (Русский!) — погромче ответил я, вспоминая то немногое, чему успел научить меня Дянгу. Я поднял пустые руки ладонями вверх. Это хорошо, что говорить готовы, а не сразу стрелять начали.

Гришка за моей спиной недовольно сопел, но за револьвер не брался.

Манегир не опустил лук. Он произнес что-то, из знакомых слов я понял только Амба (тигр) и Буни (мир мертвых).

Дянгу подумал и перевел на ухо:

— Он говорит: новые люди с железом пришли и убили деревья. Испортили рощу великой рыбы Калуги. Хуже богдойцев, хуже хунхузов. Если до следующей луны те люди не уйдут отсюда насовсем, манегиры начнут на них охоту как на дичь.

— Переведи ему, Дянгу, — я сделал шаг вперед. — Скажи ему: люди, которые пришли не воины. Они пришли издалека, они не знают законов тайги. Они не хотели осквернять ваши земли, их послал жить сюда белый царь. Мы просим мира и предлагаем виру за нанесенный ущерб.

Я медленно отвязал от пояса кожаный мешочек с золотым песком, который мы намыли на ручье, и положил его на землю перед воином.

Манегир едва глянул на желтый металл и презрительно сплюнул.