Но я не привык пугаться ресторанных рэкетиров ни в прошлой жизни, ни в этой. Если закон бессилен против барыг, значит, нужно бить их их же оружием, то есть экономикой.

— Гришка, Федя! Хватит железо скрести. Будем кабак открывать. Правильный кабак, — позвал я своих ребят, которые угрюмо точили топоры у кузницы

В тот же день я развернул бурную деятельность. Купец брал людей дешёвым пойлом, пользуясь тем, что усталому мужику хотелось расслабиться. Я решил дать им альтернативу, от которой сибирский желудок не сможет отказаться.

Мы вытащили со складов лучшие казенные припасы, которые я сберег. У охотников я выменял несколько туш свежей кабарги и жирных фазанов. Землянка, сколоченная под новую большую кухню, задымилась трубами.

Я начал варить настоящий сбитень на таёжном меду, с добавлением брусники, сосновых почек и дикой мяты. Он был обжигающе горячим, пряным, бил в нос так, что прояснялось в голове, и восстанавливал силы лучше любой сивухи. На огромных чугунных сковородах зашипели десятки пудовых рыбных кулебяк с калугой и горы сибирских пельменей, истекающих прозрачным, чесночным соком.

К вечеру ветер разнес этот одуряющий аромат по всему острогу, перебивая кислый запах пролитого ханшина.

Я выставил длинные деревянные столы прямо на плацу, перед своей кухней.

— Подходи, братцы! Сегодня ужин для тех, кто на ногах стоит твердо! Плата честная, ни грамма золота, только трудовая пайка! А кто под мухой, те проваливайте к Савве Силычу, там вам сухарями закусывать, — зычно гаркнул я, ударив половником в пустой котёл.

Поначалу мужики нерешительно топтались. Но запах свежего мяса и пряного сбитня был невыносим. Первым за стол сел Архип со своими трезвыми старообрядцами. Затем подошли ребята из нашей артели. Котлы начали стремительно пустеть.

Те, кто уже успел хлебнуть купеческой водки на берегу, сглотнули слюну. Ханшин драл горло, а купец из закуски продавал только тухлую воблу. Увидев, как их товарищи уплетают обжигающие пельмени и запивают их густым медовым варевом, мужики начали понемногу трезветь.

К концу третьего дня баржа Саввы Силыча по вечерам стояла почти пустой. Казаки, отработав на ручьях, несли своё золото в сундуки, а ужинать и отдыхать шли к моей кухне. Я устроил им не просто столовую, а настоящий клуб, с песнями под самодельную балалайку, горячими спорами и сытной, восстанавливающей здоровье едой.

Экономический удар оказался страшнее пушки. Люди проголосовали желудком. Дисциплина в лагерь вернулась сама собой. Травин, проходя мимо моих столов, лишь молча кивал мне, пряча довольную усмешку.

Но купец Савва Силыч не привык терять прибыль.

На четвертую ночь, когда лагерь крепко спал после плотного ужина, я сидел у остывающей печи, начищая свой револьвер. Умка уже спала на топчане, Барс лежал у ее ног.

Вдруг тигренок резко поднял голову. Его желтые глаза в темноте вспыхнули. Он не зарычал, а как-то странно, тонко заскулил, потянув носом воздух из-под дверной щели.

Я замер, прислушиваясь. Снаружи не было ни звука. Даже сверчки молчали.

Я бесшумно подошел к окну, затянутому бычьим пузырем, и осторожно отогнул край.

В жидком свете молодого месяца я увидел три темные мужские фигуры. Они двигались абсолютно беззвучно, стараясь держаться в тени моей кухни. В руках у двоих были перекинуты тяжелые, кожаные бурдюки. Третий держал в руке зажженный тлеющий фитиль, скрывая огонек в ладони. Обычные бандиты из свиты купца.

Они не собирались меня резать. Они собирались сжечь мою кухню вместе со мной, пока я сплю, а заодно устроить пожар в остроге, чтобы в суматохе обчистить склады с намытым золотом.

Один из них щедро плеснул из бурдюка на бревенчатую стену. В воздухе резко, до рези в глазах, запахло ханшином.

— Подпаливай, — одними губами, едва слышно прошептал один из них.

Человек с фитилем шагнул к керосиновой луже, поднося огонь к пропитанному бревну.

Я не стал стрелять. Выстрел — это искра, а мы стояли в облаке удушливых сивушных паров разбрызганного спирта и дегтя. Одно попадание пули в каменное основание печи, одна шальная искра, и полыхнет весь двор вместе со мной.

Сжав зубы, я с размаху обрушил дубовую скалку прямо на запястье человека с огнем.

Раздался влажный, тошный хруст ломающейся кости. Бандит истошно, по-заячьи взвизгнул. Тлеющий фитиль вылетел из его разжавшихся пальцев, описал дугу и упал в дорожную пыль, чудом миновав горючую жижу в двух пядях от моей ноги. Я тут же наступил на него кованым каблуком сапога, намертво втаптывая искры в сырую весеннюю грязь.

Двое других «купеческих быков» отшатнулись, бросая пустые зловонные бурдюки. В их руках в свете молодой луны тускло блеснули длинные, изогнутые ножи-шкуродеры.

— Вали его, падлу! — прохрипел тот, что стоял ближе, бросаясь на меня с низкого старта.

Я вскинул револьвер и всадил тяжелую свинцовую пулю в деревянную колонну крыльца, прямо в вершке от его уха. Глухой, громоподобный выстрел в ночной тишине разорвал воздух как пушечный залп. Острые щепки брызнули бандиту в лицо, заставив его с криком закрыть лицо руками и осесть на землю.

Второй нападающий, более матерый и крупный, не испугался громкого звука. Он сделал ложный выпад и попытался обойти меня сбоку, метя лезвием снизу вверх, мне под ребра, классический удар профессионального душегуба.

Но из распахнутой двери моей кухни вылетела рыжая, полосатая тень.

Барс, разбуженный выстрелом и едкой вонью, не стал тратить время на предупреждающий рык. Подросший амурский тигр, весивший уже добрый полтинник фунтов литых таежных мускулов, молча, всем своим весом врезался в бок нападающего. Хищник сбил здоровяка с ног, вцепившись клыками в его толстый суконный армяк и яростно трепал его, как тряпичную куклу.

Человек завопил от первобытного ужаса, отбиваясь кулаками, но Барс не разжимал челюстей, намертво придавив его к грязной земле и глухо урча прямо ему в лицо.

Лагерь мгновенно проснулся. Со стороны казармы послышались гортанные крики, топот множества сапог и звяканье затворов.

Первым во двор влетел Гришка, на ходу застегивая портки и сжимая в здоровой руке оголенную шашку. За ним, отталкивая заспанного часового и тяжело опираясь на свою палку, выскочил бледный сотник Травин.

— Огонь не открывать! Взять живыми! — рявкнул сотник, мгновенно оценив картину: я стою с револьвером над скрючившимся поджигателем с перебитой рукой, Барс рвет сукно на втором, а третий, зажимая посеченное щепками лицо, затравленно озирается под прицелом подбегающих казачьих штуцеров.

Через минуту все трое лежали лицом в грязи, туго связанные сыромятными ремнями. Воздух густо пах пролитым ханшином и оружейной гарью. Умка, выскочившая на крыльцо в одной накидке, с трудом оттащила рычащего тигренка за шкирку от обмякшего бандита.

— Кто такие? —