молодым казакам придется с похмелья осознать, что их любимый поставщик дурмана отправляется на каторгу, а их спиртовые долги превратились в пепел. А на моих кухонных полках теперь появятся пуды хорошей соли, китайский чай и нормальный рис. Неплохое вложение в наш общий котел.

Я подошел к краю пристани и посмотрел на восток. Там, над бесконечным изгибом великой реки, уже пробивалась багровая, как кровь, полоса рассвета.

Острог выстоял. Мы усмирили дикую тайгу, отбросили богдойских вымогателей, пережили ледяной потоп и цингу. Но я прекрасно понимал, что все это было лишь суровой, кровавой прелюдией.

Конец мая выдался на Амуре неистовым. Тайга, словно извиняясь за долгую, безжалостную зиму, стремительно покрывалась буйной, сочной зеленью. Поляна на равнине Олочи, куда мы перевели крестьян, заколосилась первыми робкими всходами пшеницы. Острог пах свежим тесом, цветущей черемухой и смолой.

После ареста купца Саввы Силыча и установления твердого мира с манегирами жизнь вошла в колею. Артели продолжали мыть золото, сдавая казенную долю в железные сундуки Травина. Я варил на всю ораву, параллельно обучая двух смышленых крестьянских парней поварскому ремеслу. Умка сушила целебные травы, а Барс, превратившийся в могучего молодого хищника, лениво грелся на солнце у моей землянки, распугивая редких таежных грызунов одним своим запахом.

Казалось, фронтир наконец-то покорился нам. Мы отстроили свой маленький, суровый рай на краю света.

Оглушительный, раскатистый рев парового гудка разорвал эту идиллию ясным вторничным утром.

Звук был таким мощным, что с крыш казарм с криком сорвались стаи ворон, а Барс подскочил, вздыбив шерсть. Это был не свисток нашего старого знакомца, увезшего столичную комиссию. Это ревел настоящий речной левиафан.

— На реку! Лодки идут! — истошно заорал дозорный с вышки, отчаянно махая папахой.

Глава 19

Я бросил половник, вытер руки о фартук и вместе со всем гарнизоном выбежал за ворота, к высокому берегу в радостном предвкушении.

То, что появилось из-за изгиба Амура, заставило онеметь даже бывалых казаков.

Это был не просто корабль. Это была целая флотилия. Огромная, растянувшаяся на несколько верст армада, застилающая небо жирным угольным дымом. Впереди шел флагманский пароход «Аргунь», вздымая воду огромными плицами. На его мачте гордо развевался императорский штандарт.

На буксире за пароходом, на веслах и под парусами, шли десятки тяжелых транспортных барж, плашкоутов и длинных лодок-каюков. На палубах судов сновали люди в темно-зеленых мундирах. Солнце отражалось в сотнях штыков и на отполированных бронзовых стволах полевых пушек. В нескольких баржах везли лошадей, которые тревожно заржали, увидев близкий берег.

Это был исторический Амурский сплав. Губернатор Восточной Сибири перебрасывал на восточные рубежи Отечества целую армию.

Когда «Аргунь» пришвартовалась к нашей все еще скромной пристани, над рекой повисла звенящая тишина. Сходни с грохотом рухнули на скрипнувшие бревна.

Первым на берег ступил человек, чье имя в Сибири произносили с благоговением. Генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев: невысокий и сухощавый, с пронзительными умными глазами на подвижном лице. Он двигался с невероятной энергией, всегда требовавшей выхода. За ним следовали штабные офицеры в безупречных мундирах, но генерал не обращал на них внимания.

Сотник Травин, вытянувшись во фрунт так, что пуговицы на его старом мундире едва не стрельнули вперед, отдал честь.

— Ваше Высокопревосходительство! Начальник Усть-Зейского поста сотник Травин! Гарнизон вверенного мне острога…

— Вольно, сотник, вольно, — Муравьев отмахнулся, быстро оглядывая наши ряды, крепкий частокол со следами нескольких осад и достроенные избы. — Вижу, рапорты из Иркутска не врали об ужасах зимы. Людей потеряли?

— Так точно. От цинги, лихорадки и стычек с разбойниками — пятнадцать душ. Но припасы сберегли, крепость отстроили. С туземцами мир, богдойцы через реку не пойдут, переселенцы посажены на землю.

Муравьев удовлетворенно кивнул. Его цепкий взгляд скользнул по нашим обветренным лицам.

— Молодцы! Выстояли! И землицу русскую застолбили. Слышал я и про столичного ревизора Милютина, и про купеческий произвол… — генерал холодно улыбнулся. — Разберемся потом, не время сейчас бумагу марать. Золото намыли?

— Намыли, Ваше Высокопревосходительство, — отрапортовал Гаврила Семенович. — В казне два пуда и самородками и чистым песком лежат.

Штабные офицеры за спиной генерала переглянулись: целое состояние — даже по дворянским меркам — всего за пару недель? Но Муравьев даже не моргнул.

— Славно! Этим золотом расплатимся за закупку пороха и провианта у американских китобоев, — генерал-губернатор заложил руки за спину и обвел нас тяжелым взглядом. Ветер трепал полы его шинели. — Слушайте меня внимательно, амурцы! Пока вы тут с тайгой да медведями воевали, в мире большая кровь пролилась. Англия и Франция объявили Российской Империи войну!

Шеренга казаков дрогнула. По рядам пролетел глухой шепоток. Война! Одно дело шайки хунхузов гонять, совсем другое — биться с двумя сильнейшими армиями мира.

— Вражеская эскадра рыскает в Тихом океане, — чеканя каждое слово, продолжил Муравьев. Рокот его голоса перекрывал шум реки. — Их цель — напасть на Петропавловск-Камчатский, уничтожить порты и запереть устье Амура, отрезав Сибирь от моря! Весь Дальний Восток окажется под сапогом британской короны, если Петропавловск падет. А людей там мало — матросы да ваш брат-казак.

Я почувствовал как по спине пробежали ледяные муравьи. Британский ученый, разодранный тигром, приехал сюда не из научного любопытства! Пока наш бывший пленник искал золото и помогал богдойцам, тот мог картографировать реку для возможной интервенции вглубь Империи.

— Я веду на океан Четырнадцатый Сибирский линейный батальон, пушки и припасы, — Муравьев повернулся к Травину. — Сотник! Сейчас мне нужно два десятка лучших стрелков. Здоровых, выносливых, не обремененных семьями. Тот, кто не дрогнет, кто доказал, что может выжить в любых условиях. Они пойдут с нами до устья, а оттуда морем на выручку Петропавловску.

Травин побледнел, но его голос не дрогнул.

— Так точно. Гаврила Семенович! Отбери людей.

Урядник тяжело шагнул вперед и стал выкликать фамилии. Выбор был очевиден. Из строя шагнули те, с кем я мерз в снегах и спина к спине отбивался от неприятелей.

— Терентьев Иван. Уваров Федор. Жданов Дмитрий. Григорий…

Я сделал шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле. Вся мирная жизнь, все планы по строительству хорошего трактира, своим посевам и поварам-ученикам — все это рухнуло в один момент. Империя призывала своих солдат — и мы должны были идти.

Травин подошел к генерал-губернатору и указал на меня. Муравьев подошел вплотную и смерил меня цепким взглядом.

— Сотник докладывает, что ты спас гарнизон от цинги и лихорадки, а на золотых приисках лично положил трех хунхузов. И что у тебя имеются британские нарезные винтовки, снятые со шпионов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Мореплавание будет