Глава 21

Несколько дней англо-французская эскадра утюжила Петропавловск стрельбой из разнокалиберных и тяжёлых орудий. Флагманы не пытались подойти близко, опасаясь больше неизвестного берегового рельефа и мелей, чем нашего огня. Англичане и французы играли с нами, как маститый палач с приговоренным.

После каждого удачного залпа тяжёлым разрывным ядром какое-нибудь здание в деревянном порту или земляной бруствер на склонах сопок превращался в дымящееся, кровавое месиво. Но Петропавловск был готов к такому: благодаря организованным генералом Завойко дружинам больших пожаров не случилось.

Наша Третья батарея под командованием лейтенанта Максутова стояла на узкой песчаной косе. Перешейке между Сигнальной сопкой и Никольской горой. Пять крошечных старых орудий против бессчётных стволов вражеского флота. Мы для них были не противниками в бою, а скорее учебной мишенью в тире.

Всеми силами мы зарывались в землю, как кроты. Каждое попадание пудового ядра вздымало в воздух фонтаны камней и чернозема, мелкая земная крошка скрипела на зубах, забивалась в глаза и казенники ружей. В самые страшные минуты, попадания пушек разбрасывали людей, как тряпичных кукол. Мне казалось, что уши давно перестали слышать что-либо, кроме сплошного, вибрирующего гула.

— Ядер мало, картечь бери! Подпускай ближе! — надрывался Максутов.

Лицо молодого офицера было сплошь чёрным от гари, а когда-то щегольской белоснежный лейтенантский мундир превратился в пропитанные солью грязные лохмотья. Лейтенант не отсиживался в укрытии. Он лично, упираясь сапогами в песок, помогал истощённым артиллеристам возвращать тяжёлую чугунную пушку на место после каждого отката.

Всё это я видел со склона Никольской горки, втиснувшись в нагретые осенним солнцем камни чуть выше и левее батареи Максутова. Нашей двадцатке амурских казаков во главе с Гаврилой Семёновичем дали четкий приказ: работать меткарями (то бишь снайперами, как сказал бы я в прошлой жизни). Защищать артиллеристов от вражеских стрелков, что будут бить с мачт и марсовых площадок подошедших близко неприятельских корветов.

Я поймал в прицел своего трофейного Энфилда фигурку французского солдата в синей куртке, который прилаживался с ружьем на вантах корвета «Эвридика». Я затаил дыхание, ловя в перекрестье упреждение на океанскую качку. Плавно нажал спуск. Отдача толкнула в плечо, и француз мешком рухнул с двадцатиметровой высоты в воду.

— Отлично, Митька! — скалился Гришка, лёжа в двух шагах от меня и торопливо проталкивая пулю тугим шомполом. — Еще одного зуава с мачты снял! Восемь зарубок, брат!

Но это была капля в море. Напор вражьей эскадры усиливался.

И тут над батареей Максутова взметнулся страшный, огненно-черный столб земли и дыма. Бомба с фрегата «Форт» угодила прямо в центр позиции, разворотив амбразуру до самого скального основания.

Ударная волна швырнула меня грудью на камни. Когда раскаленный дым чуть рассеялся, моё сердце ушло вниз. Четыре из пяти пушек были уничтожены. Их дубовые лафеты превратились в щепки, оставшаяся отброшена взрывом, а вокруг корчились раненые артиллеристы.

Максутов лежал на песке, прижимая окровавленные руки к животу. Его правая нога была неестественно вывернута. Само чугунное ядро лейтенанта не задело, но судьба настигла его иначе, отправив в полёт пудовый, зазубренный осколок лафета. Взрывом ему разорвало бедро, и сквозь рваное сукно панталон толчками хлестала алая кровь. С такой раной он истечет кровью за три минуты.

— Александр Петрович! — истошно закричал Гаврила Семёнович, порываясь встать в полный рост. — Амурцы, за мной! К пушке!

— Прикройте меня! — во всё горло заорал я, срываясь с места.

Мы скатились по сыпучему склону на перешеек, куда в любой момент мог обрушиться перекрёстный огонь нескольких кораблей. Я бросил ружье и на коленях подлетел к Максутову. Лейтенант кашлял кровью, лицо его под слоем грязи стало белее мела, но глаза всё ещё горели тем самым лихорадочным огнем.

Я не тратил время на уговоры. Выхватил тесак и распорол сукно на ноге лейтенанта. Сдернул с себя широкий кожаный ремень портупеи, завёл его максимально высоко на бедро и затянул. Схватив валявшийся обломок деревянного шомпола, я просунул его под ремень и с остервенением закрутил «турникет».

Лейтенант взвыл от боли в пережатых мышцах, но фонтан крови иссяк, сменившись сочащейся струйкой. Свободной рукой я разорвал свою исподнюю рубаху, скомкал чистую холстину и с силой вдавил её прямо в кровоточащий раневой канал, тампонируя рану. Максутов потерял сознание, но он остался жив. Кровотечение было остановлено.

— К орудиям… Не бросать… батарею… — хрипел он в бреду, держа меня за рукав куртки ледяными пальцами. — Жданов… они идут на высадку…

Я поднял голову и посмотрел на бухту, не разжимая окровавленных рук на «турникете». Ледяное отчаяние подступало изнутри.

Фрегаты прекратили бить по обороняющимся. Огонь эскадры постепенно смещался к городу, «Авроре» и «Двине», обрезая нам пути к отступлению. Мимо нас в ту же сторону двинулись два судна.

Но не это стало самым плохим известием. Из-за широких бортов оставшихся кораблей, как рой чёрных ос, на гладкую воду Авачинской губы вылетели десятки вместительных баркасов и десантных шлюпок.

Не только мы заметили опасность.

— Десант! — завопил дозорный с вершины Никольской сопки. — Враги идут на перешеек!

Лодки двигались плотным строем, вздымая воду мощными взмахами вёсел. В них сидели тесно прижавшиеся друг к другу солдаты, элита из элит. На солнце сверкали пряжки высоких медвежьих шапок британской Королевской морской пехоты, рдели красные мундиры и синие куртки французских десантников.

Не меньше семисот отборных головорезов шло захватывать Петропавловский порт. На пути у них лежала полуразбитая батарея, которую сейчас охраняла горстка казаков с бесчувственным командиром на руках.

План врага был очевиден: высадиться на этой песчаной косе, занять доминирующую высоту и зайти Петропавловску в тыл. Если они захватят Никольскую сопку и ударят в спину, то порт падёт в течение часа.

Гаврила Семёнович рывком поднял с песка тяжёлый артиллерийский банник.

— Федя! Ванька! Накатывай крайнюю! — заорал урядник страшным, сорванным голосом, указывая на единственную уцелевшую на лафете пушку. — Жданов, тащи лейтенанта за бруствер! Ядро и две картечи поверх!

Я подхватил Максутова под мышки и волоком потащил его за остатки земляной насыпи, в мёртвую зону.

Крепыш Фёдор, отбросив штуцер за спину, первым навалился на чугунный ствол. Жилы на его шее вздулись, как якорные канаты. Ребята впятером, упираясь сапогами в изрытый, пропитанный порохом песок, выкатили тяжёлую пушку в пролом бруствера, навстречу морю.

Гаврила Семёнович загонял двойной заряд так, что трещало древко прибойника. Десант на баркасах неумолимо приближался. Двести саженей, сто пятьдесят, сто…

Английские офицеры, стоявшие на носах лодок, уже обнажили сабли. Они видели прямое попадание бомбы и считали, что батарея разбита, а