— Подпускай, ближе! — шептал урядник, наводя ствол на воду коротким ломом. — Ещё чуть-чуть, блади, как вы там басурмане говорите, хеллы!

Пятьдесят саженей. Я отчетливо слышал звонкий марш десятков весел в уключинах и гортанные команды командиров.

— Пли!!! — отрезал урядник.

Вспышка ослепила нас на мгновенье. Звериным басом орудие рявкнуло и отъехало назад, зарывшись деревянным лафетом глубоко в песок. Рой свинцовой картечи и рубленого железа снёс передовой британский баркас, будто его ластиком стерли с моря.

Деревянная лодка, шедшая рядом, мгновенно лишилась нескольких досок, превратившись в щепу. Красные мундиры, крича, посыпались в ледяную воду, уже окрасившуюся кровью убитых и раненых.

Но десант это не остановило. Другие шлюпки рвались к берегу, не сбавляя хода и не обращая внимания на потери, из них раздавался яростный боевой клич. Днища заскрежетали по гальке. Британские и французские солдаты массой выплеснулись в полосу прибоя, поднимая длинные ружья над головой. Вода кипела от сотен ног.

Вражеская орда выплеснулась на берег и бросилась на наши разбитые, спешно вырытые окопы. Никольскую сопку защищала жалкая горстка солдат: вовремя подоспевшие матросы «Авроры», чудом уцелевшие артиллеристы Максутова, местные добровольцы из охотников и мы, двадцатка амурских казаков.

Началась самая страшная и самая невозможная рукопашная рубка в истории обороны Камчатки. Битва на штыках, прикладах, ножах и зубах. Вражеский штурм под аккомпанемент ружейных очередей докатился до наших укреплений.

Красный мундир выскочил прямо на бруствер надо мной. Его сверкающий штык устремился мне в грудь. Я инстинктивно ударил по стволу левым предплечьем, отводя удар в сторону. И тут же, не вставая с колен, всадил ему тяжёлую пулю из британского револьвера в живот. Враг упал на меня бездыханным кулем.

Справа от меня огромный французский зуав в красных шароварах оглушил Ивана Терентьева сокрушительным ударом приклада в висок. Ваня рухнул без сознания. И когда зуав занёс штык для добивающего удара, Фёдор с ревом вылетел из-за разбитой пушки, дёрнул винтовку француза на себя и вогнал свой левый кулак, твёрдый как кузнечный молот, прямо в лицо врагу. Хруст сломанной челюсти потонул в общем шуме железа.

Я не помню, как опустел разряженный барабан. Помню только, как в моей руке оказался тяжелый, скользкий от крови поварской тесак, а в левой пустой револьвер, которым я орудовал как кастетом.

Прославленный военный механизм англо-французской армии дал первый сбой: вражеский десант не захватил эти позиции, как планировалось, слёту. Шаг за шагом, отстреливаясь и огрызаясь отчаянными штыковыми выпадами, перехватив раненого Максутова на руки, мы отходили от разбитой батареи вверх на заросшие склоны Никольской сопки.

Захватив берег, британские пехотинцы, уверенные в скорой победе, яростно рвались за нами, взбираясь на крутые склоны по осыпающимся камням.

— Веди их выше! В стланик! На скалы! — хрипло шептал Гаврила Семёнович. Из-под пробитой фуражки урядника сочилась кровь.

Мы отступали на самый верх Никольской горы. Туда, где среди крутых каменных осыпей прячутся густые, непролазные заросли камчатского кедрового стланика. Кустарника, чьи корни и ветви переплетались так плотно, что сквозь них не мог продраться даже медведь.

Для европейцев это была непроницаемая стена. Для нас, таежников, это были родные, пробитые звериные тропы. Где европейская линейная тактика и красивый сомкнутый строй не будут работать. Здесь начиналась наша территория.

Ополченцы и казаки рассыпались за деревьями и прятались за валунами, как невидимые лесные духи. Английские морпехи, без должной разведки сунувшиеся на гору, которая по их плану должна была быть безлюдной, безнадёжно запутались в густом, пружинящем ольшанике, который срывал с них шапки и цеплялся за длинные мушкеты. Неприятельская стрельба шла вслепую, их пули летели в верхушки деревьев наугад.

Я передал бесчувственного Максутова в руки санитаров, залёг за замшелым стволом поваленной берёзы и быстро перезарядил отданный мне Федей штуцер. Британский офицер с обнажённой саблей, тяжело дыша, выбрался на прогалину в тридцати шагах ниже меня. Он озирался и кричал, подзывая своих застрявших в кустах солдат.

Короткий выдох. Выстрел. Офицер рухнул в ольшанник.

Гришка и Гаврила Семёнович работали по флангам. Словно на промысловой охоте, методично, они снимали унтер-офицеров и знаменосцев одного за другим. Оставшись без командиров, зажатая в колючих тисках ущелья под смертельно метким огнём, элита английской армии впервые за бой остановила наступление. Паника поползла по их поредевшим рядам.

И тут…

— Братцы! — вдруг раздался с самой вершины горы густой, раскатистый бас, перекрывший даже гул корабельных орудий.

Сам губернатор Камчатки, генерал Завойко, добрался сюда, ведя последний городской резерв. Сотни две чумазых ополченцев из числа молодых матросов и вольных поселенцев. Он стоял на самом скальном пике в полный рост, попирая ногами небо и сверкая золотыми эполетами мундира. И в руке его была не сабля. В ней был поднят тяжелый деревянный православный крест.

— Братцы мои… Они на нашей земле! За нами Россия-матушка! Впереди — враг! Ура!!!

Этот первобытный, пробирающий до печенок яростный русский клич ворвался сквозь туман и пересилил залпы корабельных пушек. Настало время показать, что случится с теми, кто посягает на край нашей земли.

Команды «в штыки» не было, но мы поднялись из-за камней и кустов единым порывом. И все русские солдаты бросились вниз, на замешкавшегося, застрявшего в кустарнике неприятеля.

Это была не правильная военная атака, это была яростная, неудержимая лавина. Из подлеска, из кустов, прямо со скал на англичан и французов вылетели бурые камчатские медведи в человеческом обличье. В этот момент не было страха, меня переполняла чистая, черная ярость.

Я бежал рядом с Федей и Гришкой, потратив все пули и перехватив винтовку за горячий ствол. Я бил тяжелым прикладом наотмашь, круша виски, кости и плечи. Гаврила Семёнович своей шашкой рубил врага насмерть, словно былинный богатырь, оставляя за собой широкую кровавую просеку в красных мундирах.

Ополченцы в лаптях и суконных армяках, не дрогнув, ударили по элитным войскам. Вчерашние мастеровые и охотники топорами и голыми руками рвали морскую пехоту, в прямом смысле слова валя их на землю и вгрызаясь в чужие глотки.

Захватчики не выдержали всего этого кошмара. Английский десант, элита всех морей, дрогнул и, сначала медленно, а затем всё ускоряясь, побежал к спасительному берегу.

Красные мундиры кубарем катились по крутому склону Никольской сопки вниз, ломая ветки и давя друг друга. Многие, обезумев от животного ужаса перед этой дикой рукопашно-штыковой лавиной, прыгали с отвесных двадцатиметровых скал прямо на камни в ледяное море, предпочитая разбиться, чем попасть под русские приклады.

Мы гнали их до самой кромки воды. До тех пор, пока последние уцелевшие десантники, перемазанные кровью и песком, не попрыгали в свои уцелевшие