вжилась в этот мир, что чувствовала отдушку свежей щепы на уровне подсознания. Сейчас она казалась мне ароматнее и желаннее любых, пусть и самым дорогих духов.

Но ветер хныкал мне в спину чьим-то навязчивым голосом: «Ангел мой, иду за тобой…».

В жизни иногда случаются моменты, когда понимаешь: всё, что собираешь долгими годами вокруг себя, вовсе не нужно. А нужно только, чтобы ничего не болело, не мерзло, не выворачивало душу одиночеством. Ну, может, ещё к этому хлеба с вареньем. Мандариновым.

Я люблю мандариновое варенье. Наверное, именно из-за его нелогичности. В смысле, с точки зрения логики не очень понятно, зачем в горькое добавлять сахар? Можно есть просто горькое или просто сладкое. Это же проще простого…

Но на кой я в тот трагический момент думала про мандариновое варенье? Наверное, ужасно хотелось горячего чая, и мысль о том, что совсем скоро могу получить его и что-то ещё сверху, приглушила кислый привкус очередного расставания. Я зашагала туда, где всё ещё светилось одиноким огоньком окошко в ночи, и топилась печь.

Горькое в сладком — вот мой любимый вкус.

Глава двадцатая

Привет, демон бессилия

На пороге, словно почувствовал моё приближение, замаячил Шаэль. Красивым и стройным силуэтом, обрисованным сиянием свечи, что сочился из комнаты.

— Закрой дверь, избу выстудишь! — крикнула я ему издалека, и ветер унёс мои слова в неизвестном направлении так быстро, что сама не успела услышать их.

— Волновался, — сказал Шаэль, как-то внезапно оказавшись совсем рядом.

Вьюга опять несла нас, вдруг резко переменив направление, уже не била колючими крошками в лица, а подталкивала в спину, призывая поторопиться.

В доме, едва успев отогреться, я быстро рассказала Шаэлю всё, что произошло со мной. Про Алика, Берту, Генриха, букинистов, Татьяну Романовну…

— Ты можешь оставить меня прямо сейчас, — объяснила ему. — Я пойму.

Хотелось, чтобы он сказал, как тогда: «Я всё решу». Но ни требовать, ни просить подобного акта самопожертвования не имела права. Лицо Шаэля перекосилось в растерянной, бессильной злобе. Я ждала бесконечную минуту, не понимая: он злиться на то, что втянула его в этот ужас, или вне себя от ненависти к демону. Наконец Шаэль выдохнул:

— Ну, конечно, я тебя не оставлю, — лицо опять засияло бесподобной улыбкой, когда он взял себя в руки. — Ни прямо сейчас, ни после. Есть план?

— Мне нужно уйти туда, где он не сможет меня найти. Нас найти…

Шаэль согласно кивнул.

— Я подумала о твоём охотничьем домике в горах. Понимаю, что о нем никто не должен знать, но это как раз и хорошо. Никто не знает, значит, никто не сможет рассказать Генриху, где я.

— Конечно, — ответил Шаэль.

Он задумался, щуря золотые глаза на темноту за окном, и вдруг как будто в никуда произнёс:

— Любопытно, что ты уже не зовёшь его Владом. Генрих… Надо же! Сама придумала?

— Вообще-то мне Букинист подсказал. До этого я звала его просто «садист-извращенец». Так же, как Берту сначала — «ревнивая истеричка». Алика…

— «Закомплексованный озабоченный подросток»? — почему-то засмеялся Шаэль.

— Да. А ты откуда знаешь?

— Догадался.

Тут же поднялся и мягкими шагами подошёл к стулу, где расположился объёмный, плотно набитый рюкзак.

— Наверное, нам нужно уходить немедленно…

— Да, но я очень волнуюсь за Тею.

— Не стоит, — уверенно сказал Шаэль. — Её не дадут в обиду.

— А Ануш?

— И её тоже. Я думаю, если он взял твой след, ему некогда размениваться на кого-то другого.

— Но я тебе говорила о странных убийствах моих знакомых.

— Лиза. Если демон, который тебя «надкусил», рядом, то он уже чует свою метку. Ему теперь не нужна дополнительная энергия. Он не убивает просто так. В поступках демона всегда есть смысл, даже если другие этот смысл не видят.

— Ты много знаешь, — сказала я.

Стало неуютно. Но Шаэль принялся проверять, всё ли у нас есть для безвылазной зимовки в горах, и я, включившись в процесс, потеряла источник этой тревоги.

— Ты готова? — спросил Шаэль. Он стоял на выходе в толстом сером свитере крупной вязки, поверх свитера — тёплый дублёный жилет мехом внутрь. За плечами у Шаэля высился все тот же громадный рюкзак. — Тогда пойдём.

— Конечно, не готова. Но пойдём.

Мы поднимались по скользкому, то подмерзающему, то подтаявшему склону очень осторожно уже несколько часов. Всю дорогу молчали, берегли силы. Я с ужасом вспоминала, что Шаэль говорил о чадящей печке, и предчувствовала промёрзшую избушку после долгого и трудного пути.

В зимних сумерках я не узнавала даже знакомые места. Не видно было ни камня, с которого ловила злополучный кулон, ни переката, где повредила ногу. Всё кругом тонуло в белом плотном мареве, а вскоре мы свернули на другую дорогу, и потянулась совершенно незнакомая местность. Тело противно и мокро ныло, я уже собиралась объявить сидячую забастовку, когда Шаэль резко остановился. Позади сомкнулся густыми соснами лес, тут же скрыв тайный путь, по которому мы забирались на этот край света. С обрыва из тумана проявилась наша цель: на крошечном плато крепилось родовое гнездо моего спутника.

— Уф, — всё, что я смогла сказать.

— Ох! — передразнил меня Шаэль.

Спуск был даже более трудным и опасным, чем вся предыдущая дорога, но дом, маячивший впереди, подбадривал лучше любых кричалок болельщиков на спортивных матчах. Он уже погружался в обступившие сумерки, только над самой крышей два квадратных окошка блестели угрожающе красным, отражая далёкую полосу заката. Где-то вершины гор прорвали тучи, и в прореху вывалился кусок неба.

Меня поразила гнетущая тишина, окружавшая дом. В прошлый раз при кажущемся безмолвии этот мир был насквозь пропитан природными звуками. Шелестом листвы, пением ветра, вознёй собак…

— А где собаки?

Шаэль как-то невнятно буркнул себе под нос, я смогла разобрать только «Надоели».

Мы поднялись по ступеням, с которых ветер тут же сдувал снег, и очутились в доме. Здесь ничего не изменилось со времени моего первого и последнего визита. Я бухнулась, не раздеваясь, на табурет у стола, Шаэль, так же, не снимая верхней одежды, завозился у печки.

— Усилил тягу, — сообщил он мне через плечо, так и не повернув головы. — Сейчас согреемся.

Я вскочила и принялась рьяно помогать Шаэлю растапливать печь. Соприкасались наши пальцы, грязные с дороги и ободранные щепой, которую мы отдирали от раскудрявившихся поленьев. Казалось, что играем на инструменте стихий в четыре руки, извлекая из немого доселе пространства музыку огня. Вскоре уже вовсю трещали поленья, и все те же грязные ладони мы прислонили к стенке печи. Когда тепло проникло внутрь, нестерпимо потянуло в сон.