Тея тоже сразу затерялась среди гостей, краем глаза я выловила Джен в окружении незнакомых мне женщин. Она о чём-то горячо спорила с молодой девушкой и казалась глубоко занятой. Что ж, я решила полагаться на себя.

Но как только нашла тихий уголок для созерцания обстановки, все разом замолчали. Из кухни вышли две женщины, они несли большой красивый чан, от которого даже на расстоянии шёл медово-пряный одуряющий запах. За женщинами и чаном плыла Ануш: в длинном красивом платье она выглядела очень непривычно и торжественно. Сразу стало понятно, тётка Шаэля здесь главная.

Когда женщины поставили праздничный чан на специально подготовленный в центре зала стол, маленькая жена Рафа вынесла большой разнос с разрисованными керамическими пиалами.

Я вдруг осознала, что в комнате совсем не было мужчин. Даже тех, что не спускались в город. А присутствующие женщины стали подходить к столу по одной, каждой Ануш большой поварёшкой наливала в пиалу исходящий горячий паром напиток, и, подавая его, что-то тихо приговаривала на ухо подошедшей. Когда дошла очередь до меня, почему-то затряслись руки. Охватило необыкновенное волнение.

«Это просто глинтвейн», — пыталась образумить себя, но несколько шагов к столу показались вечностью. Словно вот-вот случится что-то очень важное и значительное в моей жизни, так ощущала я в этот момент.

Увидела, как в красном коралловом вине плавают кусочки фруктов. А ещё — честное слово — показалось, что глинтвейн ровно и мягко светится.

Ануш внимательно посмотрела мне в глаза, но в её взгляде не осталось и капли осуждения. Совсем другая Ануш, не та, что кричала на меня недавно из-за кулона и Шаэля. Этот взгляд полнился нездешней мудростью и отрешённостью. Ануш подала пиалу.

— Возьми силу, свет и ярость её, — тихо, но уверенно шепнула она, придвинувшись совсем близко. — Воспользуйся с умом и отвагой.

Я думала, что сейчас обожгу руки об исходящую горячим паром посуду, но керамика совершенно чудесным образом сдерживала жар в себе, и сама пиала оказалась приятно прохладной. Руки шершаво ощущали набитые фигурки. Я опустила взгляд. Да, эти картины были на кулоне. Та же техника исполнения, и сюжет повторялся в пиале, как зеркальное отражение. Ануш загадочно улыбнулась мне и молча кивнула.

Я осторожно пригубила, и тут же целая симфония вкусов взорвалась на языке и хлынула звучанием слаженного оркестра в голову, а оттуда тёплой, все согревающей и укрывающей волной — к сердцу.

Открылась дверь в другое измерение. Все главные понятия, такие как «рождение», «смерть» и «жизнь», приобрели противоположное значение. Словно кто-то сильный, с совершенно иной точкой зрения на всё окружающее, открыл во мне глаза и смотрел сейчас с умилением и на эту комнату, и на большой чан, и на женщин, тихонько пьющих глинтвейн. Кажется, все присутствующие чувствовали то же самое.

Ануш сделала едва заметный знак рукой, и уже пустые пиалы с негромким стуком стали возвращаться на место. Торжественная тишина прервалась, но чувство чего-то необычного, объединяющего всех этих людей и выделяющего каждого, как особую ценность мироздания, не прошло.

Под мягкий стук пиал в комнату вошли пятеро мужчин, и каждый из них нёс необычный и, очевидно, очень старый музыкальный инструмент.

Оказавшаяся вдруг совсем рядом со мной Тея шепнула: «Это гариби, сейчас будет музыка». Впрочем, об этом я догадалась и без неё.

— Что такое гариби?

— Музыканты. Они поют и играют только раз в год. В сезон большого снега. Слушай, это просто замечательно, — успела шепнуть мне Тея, и сразу по комнате поплыли зовущие за собой, печальные звуки.

Они мягко огибали всё, что встречалось на их пути, но проникали прямо в сердце, заставляя его стучать в унисон со своими кудрявыми переливами и перекатами. Бурлила горная река, то стремительно несущаяся по камням, то падающая водопадом с отвесной скалы. Щебетали птиц, а сквозь кроны древних кряжистых деревьев струилось флажолетами солнце.

Я снова сидела на прогретом камне, и то ли в музыке самой, то ли перед моими глазами блеснула искорка, и поняла, что это река сама принесла дары свои — кулон и… Шаэля? Музыка объясняла все, что происходило со мной, как только могла она. Не словами, а образами, которыми она щедро делилась, пытаясь открыть то, что таилось в самом сердце. Словно вытягивала истинные чувства и желания из самой глубокой глубины, не заставляла, а предлагала принять верное решение.

Это была очень древняя, очень странная и очень опасная музыка. Она откатывалась к прошлому, соединяя его с настоящим. И намекала на будущее, но лишь намекала.

Её слышали стены старинного храма, это она сопровождала сакральные служения прошлым богам. А затем, изгнанная из порушенных капищ, стала уделом бездомных скитальцев, не находящих дома и покоя. И служила, может быть, единственным утешением гонимых адептов уничтожаемой веры.

Я стояла сейчас перед музыкой совсем голая. На мне не было ни одежды, ни кожи, ни сухожилий, ни костей. Обнажённая душа с непривычки обжигалась о музыку, одновременно болезненно и сладостно. «Да» — подумала я, отвечая на вопрос, который мне никто не задавал. Собственно, в этот момент вообще не знала, чему сказала «да».

В тёмном окне, по ту сторону бытия, отделённой всего-навсего куском хрупкого стекла, на меня из ночи смотрели глаза. И я знала, чьи это глаза. А через мгновение уже не чувствовала ни холодный морозный воздух, ни порывы колкого ветра, ни режущего света хрустальных звёзд с бездонности небес.

Меня вынесло и музыкой, и зовущей силой, которой невозможно было сопротивляться, и бездной, только что открывшейся во мне. Мгновение назад я стояла у окна, обняв себя за плечи, чтобы защититься от потока, в который увлекают музыка и глинтвейн. А теперь оказалась на улице, в беседке, заметаемой снегом.

«Это аштаракский глинтвейн», — спасительно подумала я сквозь невыносимо томительное и приятное головокружение, чувствуя мягкие прохладные губы сразу всюду — на щеках, в уголках рта, шее, тёплой ключице.

А сквозь эту истому очень приблизительно доносилась трезвая мысль: «Хватит пенять то на кулон, то на глинтвейн. Тебе просто этого хочется. Вот и все». Я зацепилась за это уничижительное «вот и всё» и с трудом, но отстранилась. Уперлась руками в его грудь, отталкивая от границы, за которой заканчивается один человек и начинается другой. Попыталась заглянуть в его душу, но взгляд Шаэля был рассеянным, блуждающим. Кроме того, у меня самой все плыло перед глазами.

— Это аштаракский глинтвейн, — повторила я свои мысли вслух.

— Не пей больше эту отраву. На самом деле, это все — наша тяга друг к другу, — строптивым эхом отозвался