— Это оно, — сказал я, осторожно подойдя к заколоченному окну и заглядывая внутрь через щели между досками. — Логично, что тайная встреча не будет назначаться там, где есть посторонние люди. Заброшенная кузница — именно то, что мы искали.

Леон почесал затылок:

— Кажется, я что-то такое припоминаю.

— Припоминаешь, говоришь⁈ — взвилась Ари и едва не набросилась на него, но я жестом остановил обоих.

Я продолжал осматривать внутренности кузницы через тонкие щели в окнах — одно помещение за другим, тёмные углы, опрокинутые верстаки, пока мои глаза не наткнулись на то, от чего внутри всё сжалось.

Тела. Много тел, наваленных друг на друга в просторном помещении. И тела эти ещё совсем недавно дышали — кровь на полу не успела застыть и потемнеть. Но самое страшное было не это. Среди нескольких заколотых стражников в серых доспехах я увидел знакомое лицо.

Тавернщик.

Я выбил несколько досок и ввалился внутрь, не слушая окрики Ари. Бросился к нему, перешагивая через мёртвых стражников.

— Ну же, пожалуйста, пускай мне хоть раз повезёт, — словно мантру повторял я, подходя к нему.

Но оказавшись ближе, я почувствовал, как внутри всё похолодело. На его животе зияла огромная рана, не оставлявшая никаких шансов. Столько крови я не видел ни разу в жизни — ни в этой, ни в прошлой.

И тут Варус чуть шевельнулся.

Едва заметно, одними губами — но шевельнулся. Я наклонился к нему с отчаянной, глупой, невозможной надеждой, что он жив, что он скажет где Генрих, что ещё не всё потеряно.

Его губы дрогнули, пытаясь сложить слова. Я наклонился ещё ниже, практически прижав ухо к его рту, и тогда Варус едва различимо прошептал:

— Сдохни, предатель.

И в этот момент я почувствовал холод в правом боку, а потом — жар. Такой жар, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах.

Дальше всё как в тумане. Крик Леона — яростный, звериный. Руки Ари, что схватили меня за плечи и оттащили назад по каменному полу. Я поднял голову и увидел свой правый бок — мокрый, тёмный, с растекающимся пятном крови. Потом увидел Леона, стоящего над тавернщиком с мечом, уже вошедшим в грудь старого солдата, а над собой — ледяной взгляд Ари, в котором не было ни паники, ни слёз, только холодная, сосредоточенность.

— Твою мать, опять что ли? — тихо вздохнул я, глядя на расплывающееся пятно крови. — А я ведь уже начал тут привыкать…

Глава 24

Я открыл глаза и уставился в потолок.

Белый потолок. Ровный, гладкий, с маленькой трещинкой в углу, которую я обещал себе заделать ещё два года назад. Знакомый потолок. Мой потолок.

Я лежал в своей кровати. В своей квартире. Под своим одеялом, которое пахло дешёвым стиральным порошком и кофе, потому что я вечно пил кофе в постели и вечно проливал.

Неужели всё это мне приснилось?

Я повернул голову. Тумбочка, телефон на зарядке, стакан воды. За окном — московское утро, шум машин, чей-то сигнал внизу. Всё настоящее. Всё моё.

Боже, какой же сон. Какой длинный, безумный, невозможный сон. Средневековье, богиня, шут, бобры-бодибилдеры, эльфийка с характером и парень, который разговаривает с лошадью. Надо меньше работать. Или больше спать. А лучше и то, и другое.

Я закрыл глаза и улыбнулся, чувствуя, как напряжение отпускает тело. Всё хорошо. Я дома. Я в безопас…

На кровать приземлилось что-то тяжёлое и мохнатое.

Рыжий жирный кот устроился у меня в ногах, повернулся задом и с невозмутимостью, свойственной только котам, начал вылизывать себе причиндалы. Громко, смачно и с явным удовольствием.

— Лёня, фу блин! — поморщился я. — Что за мерзость, прекрати.

Кот даже ухом не повёл. Я попытался спихнуть его ногой, но Лёня — девять килограммов чистого упрямства и наглости — вцепился когтями в одеяло и зашипел. Я толкнул сильнее, он полоснул лапой, и его когти прошлись по моему правому боку.

Боль была такой, словно меня пырнули ржавым ножом. Я дёрнулся и посмотрел вниз — простыня стремительно пропитывалась кровью. Не царапина, не порез — кровь хлестала так, будто меня пытались разрубить пополам.

— Лёня, гадёныш, ты что натворил⁈ — крикнул я, прижимая руки к боку, но кровь сочилась сквозь пальцы, заливая кровать. Алая жидкость стекала на пол, и её было слишком много, невозможно много для кошачьей царапины.

Потолок поплыл, стены чуть качнулись. Московское утро за окном потемнело, словно кто-то выключил свет, и последнее, что я увидел — рыжий кот, сидящий на краю кровати и смотрящий на меня с выражением, которое подозрительно напоминало: «А я предупреждал».

* * *

Я очнулся на холодном каменном полу и первое, что увидел — лицо Леона. Белое как мел, с расширенными глазами и плотно сжатыми губами. Он смотрел не на меня — на Ари, и в его взгляде было что-то среднее между ужасом и благоговением.

Я перевёл взгляд на эльфийку. Она сидела рядом со мной на корточках и смотрела на меня скорее раздражённо и недовольно, как смотрят на человека, который сделал что-то невероятно глупое и заставил всех понервничать. Но за этим раздражением, глубоко, на самом дне её взгляда, я увидел тень чего-то, что она ни за что бы не признала вслух — облегчение.

— Ну и зачем ты полез к этому мяснику? — с укором спросила она. — Того, что он попытался нас сжечь в Шерине, тебе было мало?

— Он считал, что это мы предали и выдали их, — сухо сказал я, приподнимаясь на локте и осматривая рану.

Правый бок был перевязан — аккуратно, туго, чистой тканью. Кровь больше не шла. Боль была, но терпимая, скорее тупая и ноющая, чем острая. Я осторожно ощупал повязку и нахмурился — рана чувствовалась не так, как должна была чувствоваться после удара кинжалом в бок. Слишком мало боли.

Но больше всего меня беспокоило другое. Ни о каких антибиотиках и пенициллине тут не слышали, а любое заражение крови в этом мире могло стать последним.

Ари, словно прочитав мои мысли, сказала:

— Я обработала и промыла рану, не переживай. Ничего серьёзного, просто порез, ерунда полная.

Она лукавила и я это понимал. От простого пореза человек не теряет сознание и ему не снится прошлая жизнь с любимым рыжим котом. Но я принял её версию, потому что понимал — она сказала ровно столько,