я стою с разбитым носом после драки с пацанами. Вся наша жизнь оказалась задокументирована, но каждый кадр снимался тайно и с расстояния.

Я выдохнул, откинулся на спинку стула и взял следующий альбом со свидетельствами моего первого кулинарного опыта. На снимках я с серьёзным видом жарил яичницу на плите, спалив её до углей, но отец всё равно сидел за столом и ел эту гарь с улыбкой. Я улыбнулся воспоминанию (пусть и не совсем моему, но я уже настолько слился с новой реальностью, что полностью стал её частью), а Елена следила за моей реакцией, сцепив пальцы в замок.

— Я помню этот день, — произнесла она, глядя на фото. — Я стояла за углом на улице под дождём, но даже оттуда чувствовала запах гари. Мне хотелось зайти внутрь, забрать сковородку и показать, как это делается, но пришлось быстро уйти, когда мимо прошёл полицейский патруль.

Я кивнул, понимая её боль и осознавая, что каждое подобное решение становилось пыткой.

— Я ни на один день не выпускала вас из виду, — её голос дрогнул и потерял твёрдость. — Я следила за вами всю жизнь, каждую минуту.

— Ты была там, — констатировал я, закрывая альбом. — Рядом с нами, в соседнем квартале или на другой стороне улицы.

— Всегда, — она опустила взгляд на руки. — Я не могла подойти ближе и обнять вас, ведь если бы люди «Альянса» или Диворский заметили меня, они бы убили вас на месте. Мне только и оставалось, что смотреть издалека.

Она замолчала, сделала вдох и отпила чая.

— Иногда я пыталась помочь, — продолжила Елена, водя пальцем по краю кружки. — Я направляла поставщиков в кафе Вани, подбрасывала крохи удачи и уводила мелкие беды. Я делала всё предельно аккуратно, чтобы никто ничего не заподозрил, годами плела эти интриги из тени и знала каждый ваш шаг.

Я смотрел на эту женщину и видел, как её броня дала трещину, а по щеке покатилась слеза, которую она даже не попыталась смахнуть.

— Я сожалею, — Елена подняла голову и посмотрела мне в глаза, причём во взгляде читалась такая боль, что мне стало не по себе. — Мне пришлось бросить вас и отца, стерев ему память и внушив мысль о моей гибели. Я добровольно лишила себя возможности быть матерью, не видела ваши первые шаги и не заплетала Насте косы перед линейками. Я променяла свою жизнь на вашу безопасность, чтобы вы могли дышать…

Она заплакала, но сделала это тихо и без истерик, просто позволяя слезам катиться по лицу и падать на скатерть. Женщина, которая водила за нос людей столицы и синтезировала яды, сейчас сидела передо мной и плакала, как обычная уставшая мать.

Раньше я испытывал к ней лишь прагматичное уважение, видя союзника и стратега, но сейчас всё внутри перевернулось. Я ощутил родственное тепло, которого не хватало тому, прошлому Игорю. А сейчас, видимо, и мне самому, потому что в душе, где-то глубоко внутри, я разделял эти эмоции. Поэтому встал со стула, подошёл к ней вплотную и сделал то, чего мы не делали никогда за время знакомства. Я обнял её, крепко и по-настоящему, прижав к себе и чувствуя, как вздрагивают её плечи.

— Всё хорошо, — я принялся успокаивающе гладить её по спине. — Ты всё сделала правильно, поэтому перестань винить себя за прошлое.

Елена уткнулась лицом мне в плечо, продолжая тихо всхлипывать.

— Если бы ты тогда не ушла в тень, — заговорил я ровным тоном. — Мы бы сейчас здесь не сидели, потому что Диворский уничтожил бы нас всех. Ты спасла нас, дала шанс вырасти и стать теми людьми, которыми мы являемся сейчас, так что мы живы только благодаря твоему выбору.

Мы простояли в обнимку несколько минут, не произнося ни слова, потому что в этой комнате над лабораторией мы стали семьёй без тайн и страхов. Затем я подлил ей чая, и мы ещё долго сидели на кухне, вспоминая забавные случаи из прошлого, которые она видела только через объектив фотоаппарата. Я рассказывал ей о Насте, о её успехах в управлении кафе в Зареченске и о друзьях, а Елена жадно слушала и впитывала каждое слово, пока на её лице снова не появилась улыбка.

Ближе к вечеру мне пришлось собираться и уходить. По пути к гостинице я встретился с Вероникой, которая весь день моталась по лавкам и скупала редкие корни для создания новой партии антидота. Ника выглядела помятой после беготни по городу, однако её глаза азартно блестели, ведь мы смогли добыть достаточно материалов для работы.

— Ты не представляешь, — рассмеялась Вероника, когда мы вошли в вестибюль. — Столичные алхимики совершенно не понимают свойств корня солодки и на полном серьёзе пытались продать мне его как средство для левитации. Я пытаюсь им объяснить, что это трава от кашля, а они смотрят на меня круглыми глазами, будто я дикарка из леса.

— Они привыкли к названиям и обещаниям, — усмехнулся я в ответ. — Физика и химия кажутся им скучными, им подавай эфир, ауру и пыльцу, ведь за такие сказки можно содрать с клиентов в три раза больше.

Мы смеялись, обсуждая глупость столичных шарлатанов. Вестибюль казался почти пустым, из колонок играла музыка, а портье дремал за стойкой.

Но тут мой смех оборвался, я замер и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вероника удивлённо посмотрела на меня, затем проследила за моим взглядом и тоже замолчала.

В кресле лобби сидела Света, глядя прямо на нас.

Глава 25

Света сидела в кресле лобби отеля, и судя по её внешнему виду, дорога выдалась не из лёгких. Тени под глазами, растрёпанные волосы, и скомканный шарф на коленях. И вроде бы ехала днём, но что-то было явно не так.

Но вся её усталость мигом исчезла, когда она заметила нас с Вероникой. Света побледнела, медленно поднялась, и смерила нас ледяным взглядом. Ревность в её глазах была настолько явной, что любой другой мужик нервно бы попятился. Но только не я, разве можно заставлять женщину ощущать себя полной дурой? Нет, надо взять всё под свой контроль, и чем быстрее, тем лучше.

— Вот, значит, какие рестораны ты открываешь, — произнесла Света звенящим голосом. — Что ж, тогда мне всё понятно, господин шеф-повар. Очень специфические у вас тут ингредиенты.

Она открыла рот