Точно так же я запустил второй мотор. Мне пришлось ждать пять бесконечных минут, пока стрелки указателей температуры масла, цилиндров и охлаждающей жидкости не встанут на свои места. Надо признать: у немцев все сделано удобно. На шкалах две метки — минимум и максимум. Разберется даже новичок.

Я пошел на взлет прямо с места. Двигатели взревели. «Мессершмитт», едва заметно дымя двигателями, легко оторвался от земли. Несколько секунд я искал кран шасси, наконец, нашел, разблокировал и поднял его рукоятку. Стойки ушли в свои ниши.

Управление вызвало у меня восторг и разочарование одновременно. Самолет летел как по рельсам. Зато разворачивался медленно. Конечно, маневреннее «Стали», но с вертлявым И-15 не сравнить. Эта двухмоторная калоша — нечто среднее между истребителем и бомбардировщиком.

Зато двигатели и винты управлялись автоматически — достаточно двинуть газ, а шаг винта и коррекция топливной смеси подстраивались сами. Скрепя сердце мне пришлось признать: немцы — отличные инженеры.

Я набрал всего двести метров и развернулся на остров Рудольфа. Надеюсь, я все же найду аэродром. Если же нет — в случае вынужденной посадки мы за несколько часов превратимся в говядину из холодильника мясокомбината. Такой исход меня не устраивал.

Ира внимательно наблюдала за мной через плечо — я видел это в зеркало на переплете кабины. Цепкий взгляд фиксировал каждое мое движение, каждое колебание стрелок. Вот кому бы надо стать испытателем на пару с Полиной.

Ира посмотрела в небо, на половинку Луны, потом на звезды, пошептала себе под нос, точно колдунья и выдала:

— Командир! Возьми пять градусов вправо. Попадем… тютелька в тютельку.

— Что такое тютелька? — отозвался Фернандо с места стрелка, услышав новое слово.

— Трудно сказать. Наверное, это новейший топливный насос. Или соединительная муфта. Может, шланг какой?

Фернандо молчал полминуты, потом фыркнул:

— Перестань уже Алехо. Я думал, ты всерьез.

— Тютелька — это отметка на бревне, — встряла Ира. — В нее надо точно попасть топором…

Ее перебил некстати очнувшийся Ремезов:

— Эй, тютельки! Думаете просто так сбежать? Не выйдет! За вами уже выслали вертолет. Все равно не улетите дальше острова Рудольфа. Найдем, где бы вы ни прятались.

— Будешь возникать — врежу, — щедро посулила Ира. — Не сильно. Чтобы не убить. Ты нам еще живым нужен.

— Живьем. То есть, не совсем мертвым, — заметил я. — Остальное не наша забота.

Ремезов что-то злобно прошипел и умолк. Наверное, обдумывал план побега. Впрочем, парашютами запасливые немцы нас не снабдили. Мне пришлось сидеть на холодной и жесткой металлической чаше.

Самолет мчался над унылым ледяным полем. В кабине пахло бензином и маслом, тускло светились красные шкалы приборов. Стрелка указателя скорости стояла у отметки «четыреста». Четыреста километров в час — очень неплохо для тяжелой поршневой машины.

Если бы не луна, я бы наверняка загнал машину в землю. Но сейчас линию горизонта было отчетливо видно. Черное небо и белый лед, соединяясь вместе, образовывали ясно видимую черту.

— Почему ты не поднимешься выше? — спросила Полина.

— Снесет ветром. У земли почти штиль. Я это заметил, когда мы до ангара добирались.

Ремезов злобно сплюнул:

— Наблюдательный…

— Работа такая.

— Тебе бы не летчиком работать, а следователем у чекистов.

— Уже предлагали. Я летать хочу.

Ира демонстративно звякнула чем-то тяжелым.

— Не отвлекай летчика! Не то по башке отоварю. До допроса доживешь, а дальше мне все равно.

— Понял, понял…

Через сорок минут Ира дала новый курс. Под крылом промчались черные, покрытые льдом скалы. Я поднял «Мессершмитт» на тысячу метров и в стороне увидел постройки аэродрома и нашу «Сталь». Ира ошиблась совсем чуть-чуть. Без октанта, без карт, только по звездам, Луне, компасу и хронометру она попала в тютельку. Не зря же у Иконникова училась.

Я потянул штурвал на себя, взмыл в небо, потом положил самолет на крыло и бросил его вниз, одновременно описывая широкий круг над аэродромом. На душе стало радостно, словно я сдал трудный экзамен, пусть пока и не самый важный.

— И-ха! — заорал я, подражая американским ковбоям и направил истребитель прямо между двух скал.

— С ума сошел? — в один голос воскликнули Ира и Полина.

Один Фернандо остался невозмутим.

— Да! Тут сойдешь с ума! Мы — живы! И не попали в пыточную к Вилли Пату. Что не радоваться?

Я заложил второй разворот. Вдруг далеко на горизонте блеснул светлячок. Потом еще и еще. Я тут же взмыл на километр. Теперь было хорошо видно дрожащее зарево — но не огненное, а как от электрической лампы. Ледяные торосы засверкали тысячами искр. Какое-то судно ломилось сквозь лед, освещая прожектором дорогу.

— «Красин»! — закричал я. — К нам идет «Красин»!

— Откуда ты знаешь? — злобно пробурчал Ремезов.

— Ни одно другое судно, кроме советских ледоколов, сюда сейчас не пробьется. Даже «Литке» — он ледорез. А в этом районе только один ледокол. И это — «Красин». Бывший «Святогор».

Я выпустил шасси, закрылки и повел «Мессершмитт-110» на посадку. Колеса коснулись заснеженного льда. Короткий пробег — и мы остановились у построек. Там же, где стояла наша «Сталь».

Едва моторы «Мессершмитта» стихли и остановились винты, я выскочил на лед и под удивленные возгласы вроде «ты куда собрался», со всех ног ринулся к «Стали». Там в кабине я нашел свой «Маузер» в кобуре. Он валялся на заиндевевшем пилотском кресле. Когда и зачем я снял пистолет, так и осталось для меня загадкой.

Глава 42

Друг или враг?

Несколько часов мы ждали подмогу. Осадка ледокола не дала ему подойти близко к берегу. Наконец раздался треск моторных саней, и к нам в барак ввалился Федор Кузнецов собственной персоной. Интересно, что он здесь забыл? Он же начальник аэродрома, но никак не главный инженер.

Правда, через секунду я все понял: Ира бросилась в объятья дядюшке.

— У нас такое было! Мы едва в пыточную не попали.

— Но все же обошлось?

— Героическими усилиями, — вставил я. — Не без риска для наших драгоценных шкур.

Фернандо возглавил механиков и, несмотря на мороз, помчался ремонтировать самолет. Красноармейцы увели Ремезова в наручниках. Вновь затрещал мотор. «Полуполковника» повезли на корабль. Теперь-то предатель точно никуда не денется.

— Вы все-таки решили проверить базу, несмотря на отмену радиограммы. Почему?

— Сигнал бедствия — не шутки. Я