чье-то тело – чье именно, я даже не успел разглядеть. У меня потемнело в глазах, первым делом в голову пришла мысль: ну вот, они повернули против меня, теперь все кончено. Тут я ощутил поцелуй и щекотку волос, раздался взрыв хохота. Секретарь оклендского клуба Ронни, похоже, обиделся, что я против ожидания не перехватил его на лету и не ответил таким же сердечным поцелуем. Я допустил серьезную бестактность, лишний раз подтвердившую изгоям, что я «свой» только наполовину. Меня и так считали тугодумом, ни рыбой ни мясом, только отчасти подающим проблески надежды на полное раскрытие потенциала. Первым погружением в океан глупости стало то, что я завел себе британский байк. Это преступление против традиций я искупил, только разбив свой мотоцикл вдребезги на полной скорости и раскроив себе темя. Авария обеспечивала мне минимальный статус до тех пор, пока я все не испортил, запоров ритуал с поцелуем. После этого ко мне стали относиться с легкой отстраненностью, как к чьему-нибудь младшему братишке, страдающему неизлечимой болезнью. Мол, не обижайте юродивого; видит бог, это все, чем мы можем ему помочь.

Точно так же «ангелы» отнеслись и к репортеру Los Angeles Times, однако бедняга не мог избавиться от ощущения, что в любую минуту кто-нибудь подкрадется сзади и вышибет ему мозги монтировкой. Сцена выглядела забавной. Я надеялся, что Коэн выпалит что-то вроде: «Президент Баргер, как я полагаю?» Но журналист слишком сильно нервничал. Он накануне беседовал с полицейскими, и в его уме роились истории о всяческих злодействах. Возможно, он мысленно составлял собственный некролог, который напишет кто-нибудь другой: «Репортер сопротивлялся, но все было тщетно. Обезумевшие от наркотиков байкеры изрубили его на куски и нанизали на вертел. Над водной гладью метались зловещие крики. После него остались…»

Как ни удивительно, Коэн покинул Басс-Лейк, записав самое длинное и правдивое интервью, которое Баргер кому-либо когда-либо давал. Главный «ангел» пребывал в то утро в редком расположении духа. Пригревало солнышко, его люди были в безопасности, а ночные события, очевидно, оставили хороший осадок. Коэн вел себя без тени враждебности. Большинство репортеров либо относятся к изгоям свысока, либо задают настолько предвзятые и провокационные вопросы, что с таким же успехом могли бы списать ответ из доклада Линча. Однажды вечером в Окленде я наблюдал, как корреспондент одной из газет района Залива совершил обе ошибки сразу. Он явился в «Эль Адоб» и с порога заявил, что хочет купить марихуану. Прежде чем собравшиеся решили, кем его считать – провокатором или агентом наркокартеля, он достал свою траву и предложил угоститься. Этот прием тоже не сработал, хотя, сверни он сначала самокрутку для себя, мог бы возыметь успех. Потом, то и дело вставляя блатные выражения, предложил всем купить пива. «Ангелы» некоторое время терпели его компанию, но после нескольких бокалов репортер начал задавать вопросы о Гитлере, групповых изнасилованиях и содомии. В конце концов Сонни дал ему полминуты, чтобы он свалил на хер, и пообещал, что «ангелы» настучат ему по башке цепями, если он появится здесь хоть еще раз.

Другого журналиста изгнали за чрезмерные проявления сочувствия. «С этим типом что-то было не так, – рассказал Баргер. – Он то ли коп, то ли псих, а если не тот и не другой, значит, пытался использовать нас втемную в каких-то своих целях». Так оно и было. Отношения репортера с «ангелами» перешли из разряда настороженных в разряд тревожных. Последний раз, когда я с ним встречался, он заявил, что на него реально наезжают. Он был настолько обеспокоен, что обзавелся «магнумом» калибра девять миллиметров. «Черт побери, разумеется мне страшно, – говорил он. – Если они придут ко мне, я буду стрелять на поражение». «Ангелов» такая ситуация, похоже, удовлетворила. «Тупой сукин сын сам напросился, чтобы на него нагнали страху, – сказал один из них. – Может быть, теперь немного поумнеет».

Коэн избежал подобных ошибок. Он задавал короткие вопросы общего свойства и молча стоял, потея и переминаясь с ноги на ногу, пока пленка в диктофоне наматывала ответы. Когда Баргер начал: «Мы, “ангелы”, живем в своем собственном мире. Мы просто хотим, чтобы нас не трогали», его слова прозвучали почти как песня.

Вот еще несколько самородков, которыми Баргер сыпал в то утро:

Вообще-то мы конформисты. Невозможно быть «ангелом» и не соблюдать правила нашего сообщества, а более жестких правил, чем у «ангелов», не существует нигде в мире. Первое дело для нас – это наши байки. Мы умеем вытворять на байках такое, что никому не под силу. Сколько бы они ни пробовали, у них ничего не выходит. «Ангел» может разобрать байк и снова собрать его за два часа. Кто еще на такое способен? Эта фигня [нацистская символика и каски] просто для того, чтобы попугать народ, дать им понять, что мы сами по себе, мы «ангелы». Не трогайте нас, и мы вас не тронем. Мы отвечаем насилием, только если на нас наезжают. Группа «ангелов» придет в бар, какие-нибудь чуваки надерутся и затеют драку, а всю вину свалят на нас. Двое наших всех их замочат. Любая пара «ангелов» может схватиться с пятью чужаками. Человек должен хотеть стать «ангелом». Абы кого мы не принимаем. Сначала присматриваемся. Для нас важно знать, что новичок соблюдает наши правила.

Баргер разглагольствовал почти целый час, не забывая ни на минуту, что его записывают и фотографируют. В этом смысле его выступление ознаменовало конец эпохи, ибо вскоре он понял, что слова мудрости и позы, которые он принимал для фотографов, стоят денег. К моменту выхода статьи он сменил широту души на желчность.

Остаток пребывания в Басс-Лейке обошелся без происшествий. Многие из «ангелов» провели вторую половину воскресного дня в пивной лавке, устроив шоу для огромной толпы туристов. Они поливали друг друга пивом, перебрасывались с публикой скабрезными шутками и балдели от того, что держали всех в нервном напряжении. Старики покупали им выпивку, женщины среднего возраста выкрикивали оскорбительные вопросы, весело звякал кассовый аппарат.

В лагере возникла некоторая напряженность, когда в залив Уиллоу-Коув вторглись три больших глиссера, набитые мускулистыми пляжными плейбоями и девчонками в бикини. Они не искали ссоры, но, по выражению одного «ангела», «мощно выступили». На некоторое время в воздухе запахло грозой. Полиция не оцепила лагерь со стороны озера, поэтому, когда появились глиссеры, на месте не оказалось ни одного помощника шерифа. Парни на лодках сплошь были не старше тридцати лет, носили яркие шорты, подчеркивающие фигуру, отличались густым загаром и короткими прическами, не терявшими форму даже после купания. На два десятка